ГЛАВА 21

ОЛЬГА

— Олюшка, вот что ты всё как неприкаянная мечешься? — вздыхает бабушка, прижимая сцепленные руки к груди, когда я прохожу мимо. — Лучше ляг, отдохни. Или со мной посиди, кино погляди. Интересное-то какое… две серии… и всё про любовь.

Смотрю на нее. На телевизор, где мыльная опера в самом разгаре. Опять на нее.

— Не, ба, спасибо, не хочу, — открещиваюсь, стараясь не морщиться. — И глупости, моя дорогая, не наговаривай, — продолжаю, грозя ей пальцем. — Я всего-то пару раз за день на балкон вышла. Или так сильно тебе мешаю?

— Не мешаешь, — заверяет и, не успеваю выдохнуть, добавляет, — но юлой вертишься.

Ну кто бы сомневался?! Закатываю глаза.

Ба смотрит мою пантомиму и с умным видом продолжает обличать.

— Да-да-да, внуча. Ты трижды за последний час туда-сюда протопала.

И пальцем направление показывает, будто я его случайно могла забыть.

— Я засекала, — припечатывает и следом бросает ответку. — А ведь ты обещала мне, что полежишь.

Ы-ы-ыы…

— Я лежала.

— Пять минут?

— Тридцать.

— А опосля по комнате круги наматывала, — показательно поджимает губы и хмурит нарисованные карандашом брови.

Вот блин Большой Ух! А еще говорят к старости слух портится. Выборочно, судя по всему. Потому что моя красотка подобным недугом явно не страдает. Дверь я плотно замыкала.

— Тебе показалось, ба, — растягиваю на губах широкую улыбку.

Вдруг прокатит?

— Тю-ю-ю, родная, кого ты пытаешься провести?

Хрен там! Не прокатывает.

Анна Савельевна смотрит на меня, как прожжённая старшеклассница на наивную первоклашку, прячущую за щекой чупа-чупс.

— Это я зарядку делала, — сочиняю, не моргнув глазом. Так просто сдаваться — нет, точно не про меня. — Ходьба называется.

Ловлю искру сомнения, важно киваю и складываю руки на груди, предчувствуя приближающуюся победу.

Приближающуюся, но точно не ко мне…

Последней фразой бабуля ставит шах и мат:

— Конечно-конечно, Олюшка, а на балконе ты, значит, дыхательной гимнастикой занималась. Это я про то, что ты пыхтела, как паровоз.

Пробирает на хохот. И я сдаюсь.

А отсмеявшись, умоляю:

— Ба, ну, не начинай, а? — вижу, как она наклоняет вбок голову, словно раздумывая, и добавляю, зная, что проще признаться сразу, чем и дальше продолжать бесконечный пинг-понг словами. — Просто одного гостя жду, потому и чуть-чуть нервничаю.

Жду шуток про то самое моё «чуть-чуть» и непременных расспросов от имени и фамилии гостя, до должности и семейного положения, иначе информацию об особях мужского пола она не воспринимает. Но ба в очередной раз поражает.

— И когда ты его ждешь? — уточняет кратко.

— Надеюсь, что скоро, — пожимаю плечом и перевожу взгляд на часы.

Уже почти восемь. Платонов обещал быть вечером. По факту — ночь начинается в двадцать два ноль-ноль. Еще парочка часов у него в запасе есть, но я надеюсь, он всё же постарается пораньше.

— Угу, — Анна Савельевна тоже бросает взгляд на ходики, висящие на стене, и ловко, будто ей не восьмой десяток, а тридцаточка, поднимается на ноги. — Знаешь, внуча, а пойду-ка я, пожалуй, до Клавдии прогуляюсь. Сериальчик с ней вместе посмотрю, а заодно героя-кобеля обсужу. С тобой-то нет смысла. А он такой мерзкий, просто фу.

— Фу? Герой-кобель? — уточняю, не скрывая удивления.

И это все, что ба волнует? А как же допрос? А как же собственными глазами оценить гостя и все, что вместе с ним и на нем?

Чудны дела твои, Господи!

— Не то слово, — кивает ба и как ни в чем не бывало добавляет. — А после мы с Клавой чайку попьем. С твоей шарлоткой. Да и про завтрашнюю поездку еще раз потолкуем.

И, не дожидаясь ответа, она шустро улепетывает на кухню.

Слышу звон посуды, неясное бормотание и… вот уже моя деятельная родственница, держа в руках тарелку с парой кусков воздушного бисквита, чешет обратно. Прямиком в сторону коридора. Шустренько так, словно опаздывает.

— Ба, ты странная, — кидаю, глядя ей в спину.

— Я современная, — переиначивает она, помахивая на прощание ручкой, и добивает, что у меня рот распахивается. — Оль, я телефон взяла. Наберешь, как освободишься.

Э? Даже так?

Но вот уже щелкает отпираемый запор, а затем раздается хлопок. И в квартире я остаюсь одна.

Пару минут стою, не двигаясь, жду. Ба не возвращается.

Хмыкнув под нос, припоминаю состоявшийся чуть ранее разговор, разворачиваюсь и топаю в свою сторону — опять на балкон.

Что не говори, а волнительно это — ожидать приход мужчины. Пусть не твоего, пусть чужого, но… черт! Даже чужого, но такого как Платонов, все равно волнительно.

Какой уж тут сериальчик и герой-кобель?

На свежем воздухе провожу еще минут двадцать, благо вечер теплый, а ветерок надежно разгоняет всех кровососущих.

Раздается звонок домофона. Негромкий, но я все равно вздрагиваю. И тут же, усмехнувшись, качаю головой.

Вот вроде ждешь-ждешь, а все равно словно внезапно случается.

Пульс разгоняется моментально. Как скорость от нуля до ста у болида Формулы-1.

В прихожую влетаю, не чуя под собой ног, нажимаю разблокировку и, включив свет, поворачиваюсь к зеркалу. Смотрю на свое отражение и стараюсь представить, какой меня видит Платонов.

— Какой-какой, бледной немощью, — фыркаю под нос и нервно приглаживаю волосы. — Дуреха.

Показываю отражению язык и замираю, забывая дышать. Прислушиваюсь к шуму на площадке и лишь только улавливаю сигнал, оповещающий прибытие лифта, мгновенно отпираю замок и распахиваю дверь.

— Привет, проходи, — приглашающе взмахиваю рукой и беспокойно отступаю в сторону, вжимаясь в стену.

Слишком узкий коридор в квартире. А Сергей такой широкоплечий.

— Привет, Оля.

От вибрации его густого голоса дрожь пробегает по телу.

А уж когда он переступает порог и между нами остаются сантиметры…

Смотрю на него во все глаза. Подмечаю детали: пятнышко на вороте рубашки, помятый пиджак, содранные костяшки на обеих руках и печать сильной усталости на лице: более глубокие чем обычно морщинки, поджатые губы, острые скулы и темные круги под глазами.

Глаза.

Упираюсь в пристальный взгляд, в свою очередь внимательно изучающий меня, и шумно втягиваю вдруг загустевший вокруг нас воздух.

— Ты как? — получается только шептать.

Будто спроси я погромче, и произойдет взрыв. Такая энергия сконцентрировалась, мама не горюй. Воздух потрескивает.

— Нормально. Живой. Даже не зацепило, — отвечает он с расстановками и так же негромко. Как вдруг. — Ну и чего ты нервничаешь?

Моргаю.

— Я не нервничаю.

Для убедительности даже головой мотаю и в первый момент думаю, что ослышалась, когда он протягивает руку и говорит:

— Тогда переставай трепать дермантин на двери, запирай ее и иди уже сюда. Можешь сама меня потрогать и убедиться, что я в порядке.

Что? Я? Его потрогать?

Замечает ступор и, хмыкнув, сам сокращает между нами нелепые полшага. Притискивает меня к себе.

— Живой я, — заверяет повторно, дыханием шевеля волосы на моей макушке.

В его руках так надежно и тепло. Совершенно не хочется двигаться. Стояла бы и стояла. Крепенько, уютно и так, как надо.

И вдруг перед глазами вновь всплывает кадр асфальта и бурые пятна на нем. Шумно втягиваю воздух и теперь уже сама обнимаю его покрепче.

— Правда? — сиплю, стараясь побороть дрожь.

— О-оль…

— Прости…

Опускаю руки, зажмуриваюсь и подаюсь назад. Хорошего помаленьку. Убедилась и будет мне…

— Да что ж ты, — повышает он голос и вновь вжимает в себя, всего такого крепкого, упругого, большого, горячего…

Сознание мутится.

Боже, делаю глубокий вдох, втягивая смесь запахов — туалетной воды и его тела, и прикусываю губу, чтобы не замычать. Токсикоманка фигова. Если Платонов поймет, стыда не оберусь.

Но даже едва уловимый запах пота не отталкивает. И я вновь делаю жадный глоток.

А Сергей зарывается рукой в мои волосы на затылке, несколько раз пропускает их между пальцами, а затем оттягивает, заставляя поднять голову и заглянуть ему в лицо.

— Не в меня стреляли, О-ля, — четко проговаривает каждое слово, как для тугодумки, и жадно шарит глазами по щекам, глазам, губам.

— Угу, — мычу.

Голоса нет, в горле пересохло, а из-за натяжения волос кивнуть — проблема.

— Я поняла, — едва шевелю губами.

А он вдруг чертыхается себе под нос, обхватывает меня за затылок, фиксируя голову, и наклонившись, целует.

Жадно, откровенно, пошло.

Вкусно.

Без прелюдий и заигрываний врывается языком в рот и творит там сущий произвол. Такой невероятный и завораживающе-прекрасный, что мозги окончательно отключаются.

Да и фиг бы с ними.

Мне без них хорошо.

Потому что я в коконе из рук Платонова. И он повсюду.

Есть только его запах, его тело, его вкус, его невероятная энергетика. Сам он. Весь рядом…

И темные, почти черные глаза, когда все же отстраняется. Вновь глядит, не отрываясь. Явно что-то в голове крутит.

Жду что вот-вот скажет: «Забудь, это была ошибка», «Оля, прости, я не должен был», «Неправильно получилось. Такого больше не повторится» или что-то близко похожее, но…

Сергей удивляет:

— Задавай свои вопросы, Сорокина. Знаю же, что не успокоишься, пока не узнаешь все от и до.

Что? Прямо вот так сразу?

Смотрю на него, уставшего и измотанного до чертиков, но готового развеивать мои страхи и объяснять, и действительно спрашиваю…

— Сереж, ты голодный? Хочешь, я тебя накормлю?

Наверное, это не то, чего он ожидает…

Замечаю, как дергается кадык на крепкой шее, и тихонько добавляю.

— Я шарлотку испекла. Может, попробуешь?