ГЛАВА 27

СЕРГЕЙ

— Ты на чём приехала? — спрашиваю бывшую, осматривая двор.

В сумерках, пусть освещение и хорошее, разобраться в скоплении машин не так-то просто. Да и белых, как у Бестужевой, полно.

— Э-э-э…

— Только не ври, — обрубаю мелькающее в ярко накрашенных глазах желание тянуть резину на корню.

Еще не хватало — тратить время на ерунду.

— На машине. Своей, — дует губы. — Она вон там стоит… дальше.

Жест холеной ручки указывает направление.

— Пойдем.

Тяну Марину за собой, не собираясь вести диалог у подъезда. Не зря ж говорят, что и у стен есть уши. А у некоторых — прям локаторы.

— Сережа, куда ты так бежишь? Я же на каблуках. А тут плохо видно.

Р-р-рр… оказывается от пустых стенаний тоже можно устать. А еще они дико бесят, потому что портят такой замечательный вечер.

— Асфальт ровный, — бросаю коротко. После интересуюсь. — Почему не позвонила?

— Ну так… сюрприз хотела сделать, помириться, — объясняет, как недалекому, с надеждой заглядывая в глаза, а следом упрекает. — А ты… ты… Сережа, как ты мог так быстро меня променять на другую?

Пф-ф-фф…

Усмехаюсь, не собираясь отвечать на бессмысленный вопрос.

Да и вообще обсуждать свою личную жизнь.

Все, что было нужно, мы с Мариной обговорили еще по нашему возвращению из-за границы. Перед тем как меня арестовали. Фактически тогда же мы и расстались.

И то, что я пошел ей навстречу, дал время успокоиться и продумать, как менее болезненно для нее самой представить любителям светских сплетен разрыв нашей помолвки, — о, да, Маруся — мадама у нас гламурная, каждый чих и пук освещающая в блогах — не означает, что наши с ней отношения встали на паузу.

Нет. Ни в коем случае.

Они благополучно завершились два месяца назад. О чем Бестужевой было сказано четко и прямо. И в связи с этим все ее попытки вилять, мухлевать, тянуть время и делать вид, будто между нами ещё что-то возможно, полная туфта, вымораживающая до печенок.

Свое решение я менять не собираюсь, в чем и намерен ее убедить.

— Открывай, — командую, приближаясь к знакомой машине.

Дожидаюсь, когда Бестужева достанет брелок и отключит сигнализацию, распахиваю водительскую дверь.

— Садись.

Выполняет, забираясь в салон.

И только после этого я отпускаю ее руку. Захлопываю дверь. Обхожу машину и занимаю переднее пассажирское кресло.

— А теперь по делу, — перехожу к сути, вынимая мобильник из кармана.

Не хочу тратить время впустую. Особенно, когда у меня дома беременная впечатлительная женщина сто пудов себя накручивает. И не только потому, что с Оли стрессов достаточно и больше ей нервничать нельзя, но и потому, что я сам этого не желаю.

Сорокина улыбаться должна, как делала это менее пятнадцати минут назад. Она должна чувствовать себя комфортно и расслабленно в моем доме и рядом со мной, а не сжатой пружиной, пребывая в бесконечно подвешенном состоянии.

Поэтому лишь дело. Отыскиваю нужный файл и пересылаю сообщением Бестужевой.

— Так, вот. Лови, — комментирую, когда мой телефон пиликает, а следом за ним и Маринин.

— Что это? — хлопает бывшая наращенными ресницами, хмуро вчитываясь в текст.

— Адрес, — озвучиваю очевидное. — А именно место, где лежат на хранении твои вещи.

— Что? Серёжа! Как так?! Я же просто…

— Задержалась. Не успела, — дергаю губы в подобии улыбки, не скупясь на сарказм. — Ну, ничего страшного. Бывает. Зато я не поленился, нашел время и тебе помог. Сам всё собрал. Лично. И отвез в камеру хранения.

— Но з-зачем в камеру??? — повышает она голос, взмахивая руками. — А если что-то повредилось? Я бы к тебе пришла, и сама всё лучше сделала…

— Когда? — подначиваю. — Через месяц? Год? Два? И при этом половину бы снова забыла и стала возвращаться… возвращаться… возвращаться…

Цокаю языком, замечая предательски алеющие щеки.

Ну точно, угадал. Ничего нового не придумала.

— Ты не прав! — восклицает с надрывом.

На это эмоциональное замечание даже не стремлюсь подобрать ответ. Все равно не услышит. Как и игнорирую громкий судорожный всхлип.

— Значит, так, Марина, — с непроницаемым лицом гашу экран телефона и поворачиваюсь к девушке. — Ячейку я арендовал и оплатил на две недели. Пять дней из срока уже прошли. Дата, если забудешь, в квитанции указана. Ниже есть номер бокса и пароль для разблокировки замка. С этим тоже ничего сложного. Введешь цифры на едином табло, дверь откроется.

Не стебусь. Объясняю реально, чтобы после на пятьсот вопросов и миллион звонков не отвечать.

Однако, Бестужева меня не слушает.

— Как ты так можешь, Сережа?! В такой тяжелый момент, когда мой папа при смерти, и я об этом внезапно узнаю… — всхлипывает она, пряча глаза и часто-часто порхая ресницами.

Очень натурально всхлипывает. И если не знать, что подобное Маруся практикует часто и повсеместно, хочется её пожалеть. Проблема в том, что я-то знаю, наслушался-насмотрелся и… кроме зубной боли — другой реакции у меня нет.

— Твой отец неделю в больнице, — осаживаю актрису. — Не ври, что мать тебе не сообщала. Она при мне звонила. Что же касается Николая Павловича, так он идет на поправку. Быстрыми темпами. Врачи докладывают. Кроме того, возле его палаты дежурит круглосуточная охрана. Так что заканчивай представление.

И она действительно заканчивает.

Вскидывает подбородок повыше, поворачивается ко мне и смотрит в упор.

— У тебя с ней отношения, да? С девкой этой чернявой? Иначе ведь у себя бы не поселил, — произносит четко. И никаких слез, никаких упреков в голосе уже нет. Резкий, колючий тон и дерзкий взгляд. — Или она — твоё очередное задание, а, Платонов? Ведь ничего ж в ней особенного нет. Так. Середнячок — однодневка. Ни рожи, ни кожи. И тряпки обычные, не брендовые. Скажи-ка, а с ней ты тоже спишь? Или пока не успел уложить в койку?

Не отвечаю.

Не потому, что сказать нечего, а потому что это не ее ума дело. Наши с Ольгой отношения — лишь наши.

Что же касается «тоже спишь», не хочу опускаться до уровня базарной бабы и напоминать, кто к кому в наших с Бестужевой «отношениях» первым в койку полез.

— Тебе пора, Марина, — усмехаюсь, качнув головой. Берусь за ручку двери, нажимаю на рычаг, распахиваю. — Если завтра к обеду я не увижу твой блог о нашем расставании, обещаю, его опубликуют мои люди. И подача будет такой, какой я сам решу. Не обессудь. А теперь прощай!

Выставляю правую ногу на асфальт, левой отталкиваюсь, чтобы покинуть салон.

И тут Бестужева бросается мне на шею. Обнимает, практически повисая, комкает футболку и целует в щеки, подбородок. Лезет к губам.

— Сережка! Сережка! Сереженька! Ну я же тебя люблю! Что ж ты делаешь, хороший мой? Я же лучше её…

И вот теперь реально ревёт.

Мля! Как могу аккуратно отцепляю когтистые пальцы от своей одежды. Отодвигаю подальше. Выбираюсь на улицу и захлопываю дверь.

Ухожу, не оглядываясь. Не говоря ни слова.

Нет желания.

Ни оглянуться. Ни вернуться. Ни пожалеть. Ни поговорить.

Незачем. Не о чем.

Зато домой магнитом тянет.