ГЛАВА 28

ОЛЬГА

Захожу в подъезд. Поднимаюсь в лифте. Отпираю запоры на входной двери. Разуваюсь. Стягиваю с плеч кофту и вешаю ее на спинку кресла в гостиной. Иду в кухню. Наливаю стакан воды. Пью.

И думаю лишь о том, что мне не стоит ни о чем думать.

Ни о чем. И ни о ком.

Ни думать, ни надумывать, ни проецировать, ни накручивать, ни сравнивать — не делать ничего того, что очень хочется.

Ничего.

Единственное, что себе разрешаю — бросить взгляд на часы и засечь время.

Уж лучше так, чем… ай, пойду-ка я посуду из посудомойки вытащу и расставлю по местам. Хоть чем-то займу руки.

Еще бы голову…

Пожалуй, бабуле позвоню. Узнаю, как там у Якова Митрича дела. Как помидоры зреют. Да лук ли не желтеет. Ага, и еще спасибо за клубнику передам.

Ох, нет. Не выйдет. Не позвоню. Поздно уже. Темень на дворе. А бабушка у меня стопроцентный жаворонок. Спит давно.

Ладно. Завтра справлюсь.

А сейчас…

Вновь выхожу в гостиную. Осматриваюсь. В сторону лестницы кошусь.

Подниматься?

Нет. К себе не хочу.

Я там не сдержусь. С балкона, конечно, пялиться и высматривать Сергея внизу не стану, высоко, да и сторона другая.

Черт! А вот и оправдания!

Но напольное покрытие до дыр истопчу, ходя туда-обратно. Спать-то не хочется, смотреть телевизор — тоже. А энергию куда-то девать надо.

И мысли… мысли, что я ни о чем не думаю, тоже куда-нибудь бы деть…

Ведь я ж не думаю же, да?!

Бли-и-ин, думаю…

Не-е-ет, не думаю!

И тут о себе, будто знамение, дает знать мое деликатное положение. Живот урчит.

Ой, мамочки, как гренок хочется… хорошенько пожаренных… с чесночком и сыром.

И, главное, так вовремя…

Сглатываю голодную слюну с каким-то сумасшедшим азартом. Так явно представляю, что четвертинкой куска хлеба хрумкаю. В мед окунаю и еще хрумкаю…

М-м-мм… соленое, сладкое, соленое… вкуснотень!

С довольным видом возвращаюсь в царство кастрюль и сковородок и принимаюсь за дело. Режу, солю, тру, чищу. А спустя семнадцать минут, когда хлеб шкворча жарится на подсолнечном масле, раздается щелчок открытия входной двери.

Судя по звукам, приходит Платонов.

Один.

Хорошо, что один.

Странно, что без звонка в домофон. Ключи-то он мне отдавал. И вряд ли второй комплект с собой носил.

Впрочем, неважно. Я ж не думаю. Не анализирую.

Всё в порядке.

Слышу, как снимает в прихожей обувь. Включает в гостиной свет. Точно. Я ж этого не делала. В потемках по залу передвигалась. И вроде нормально было.

Шаги.

Ага. Приближается.

— Привет, — произносит, останавливаясь на пороге.

— Да виделись вроде, — бросаю в ответ, мельком осматривая, и к плите отворачиваюсь.

Хлеб подгорать начинает. Дымком по кухне тянет.

И пусть я хотела гренки потемнее, угольки грызть как-то не прикалывает.

— Оль, всё в порядке?

Ближе подходит.

— Ага. Да, — подтверждаю, не оборачиваясь, и под нос себе, — черт! Да чтоб тебя!

Вредный кусочек с лопатки соскальзывает, в масло плюхается, и маленькая капелька мне на палец попадает.

— Оль, посмотри-ка на меня, — Сергей плеча касается, когда я палец в рот сую.

Не нравится ему, как я реагирую. А мне ж пока не до него.

— Погоди секунду, — руку стряхиваю и отступаю от него в сторону. Вилки-то намного левее в ящике лежат.

Достаю, возвращаюсь.

Дальше оставшийся хлеб благополучно переворачиваю. Пока не сгорел. Он же может. А я не хочу.

Точнее, хочу. Его! Господи, какая веселая у меня беременность! Но это еще ничего, в интернете такие ужасы пишут, что мои гастрономические приколы — еще цветочки.

Фух! Справляюсь. Вот теперь внимание Платонову.

А он мне в глаза пытливо всматривается. Хмурится. Что-то там найти хочет.

Ну и?

— Оль, то, что внизу было… — начинает…

Вот зачем?

— Сереж, а у тебя мёд есть? — перебиваю.

— Что?

Реально глазами хлопает.

— Мёд, спрашиваю, есть? — повторяю медленнее и, разводя руки в стороны, признаюсь с улыбкой. — Представляешь, гренок с чесноком и медом до слез хочется.

— Гренок? До слез?

Явно не верит.

— Ага. Да. Ну вот и такое бывает.

Сама в шоке. Или не в шоке, а в предвкушении. И снова слюной захлебываюсь. Потому что хлебушек так пахнет… так пахнет, сил терпеть нет.

— Так что, Серёж? Дашь?

Зависает. Но уже меньше.

— Дам, конечно.

И отмирает. Тоже улыбается, наблюдая, как я румяные кусочки в широкую плоскую тарелку перекладываю, а после щедро чесноком и сыром посыпаю.

— Сейчас только руки вымою и приду, достану, — обещает.

— Хорошо. Не торопись, — отвечаю, первой гренкой вдохновенно хрумкая, и, когда он уже порог переступает, добавляю. — Шею тоже, пожалуй, вымой. Чтоб постельное белье не испачкать.

Резко тормозит. Оборачивается.

Ловит мой взгляд своим и руку к шее вскидывает. Чуть ниже скулы пальцами проводит.

Четко. Там, где надо.

А потом себе под нос матерится, разглядывая следы алой помады.

— Ага, правильно, — киваю с улыбкой.

И тянусь, чтобы включить чайник.

Пожалуй, еще и чая на ночь попью.

Забывая топать, Платонов исчезает в недрах квартиры, я же, усмехнувшись, качаю головой. Вот же Маруся проказница.

Вся из себя фифа-фифой, а на помаде сэкономила. Не могла водостойкой купить. Свисток дешевкой намалевала. Да еще такой, чтобы я непременно ее ход заметила.

Думаю, она б и одежду Сергея испачкала… для надежности… ну, вдруг я слепая иль косоглазая. Но тут обломчик вышел.

Мужчина в темной футболке со мной гулять ходил.

А так, да, молодец Бестужева. Цепкая, хваткая.

Далеко пойдет… но мимо!