Глава 14. Запах чужого парфюма и серебряный шторм.
В субботу утром Академия наконец-то затихла, погрузившись в липкий, сырой туман, приползший с болот. Война войной, а бытовые мелочи никто не отменял. Наша некогда тихая девичья комната теперь казалась мне далеким, утраченным раем.
Зайдя туда после завтрака, чтобы забрать забытый конспект по травоведению, я застала Ландыш у окна. Эльфийка сидела на подоконнике, обняв колени, и уныло смотрела на пустующую кровать, где теперь сиротливо лежал обнаженный матрас. Золотые колокольчики в ее волосах молчали, безжизненно застыв на тонких прядях.
— Деля... — тихо позвала она, и ее ушки печально дрогнули. — Тут так тихо. Слишком тихо.
Я подошла и присела на край ее стола, где сиротливо стояли две фаянсовые чашки. В одной из них темнел сухой ободок от вчерашнего шалфейного чая.
— Мне не хватает нашего полуночного шепота, — шмыгнула носом эльфийка, оглаживая пустую деревянную столешницу, где раньше громоздились мои склянки. — Раньше я засыпала под скрип твоего пера, когда ты зубрила формулы ядов. А теперь... мне кажется, что этот замок съест меня в одиночестве. Твой Альфа забрал у меня лучшую подругу, оставив взамен только пустые углы и кучу дурацких слуг, которые шарахаются от двери, стоит мне громко чихнуть.
Я протянула руку и мягко сжала ее холодные пальцы.
— Эй, я никуда не делась, — попыталась улыбнуться я, хотя внутри болезненно кольнуло. Одиночество Ландыш было платой за мою безопасность. — Я все еще здесь. И я по-прежнему ненавижу его дурацкий диван в гостиной ректорского крыла. Из-за его привычки спать, закинув руку за голову, я каждое утро спотыкаюсь о его локоть, когда иду умываться.
Ландыш слабо улыбнулась, и тихий звон ее колокольчиков прозвучал едва слышно. Она скучала по нашим простым, безопасным будням, когда самой большой проблемой казался строгий комендант этажа, а не Совет Кланов и брачные браслеты, тяжелым грузом лежавшие на моих запястьях.
К полудню туман над Академией сгустился до такой степени, что факелы в коридорах пришлось зажечь раньше времени. Оранжевые языки пламени потрескивали в настенных суппортах, бросая длинные, хищные тени на каменные плиты.
В этот день к ректору прибыл неожиданный гость — виконт Адриан из Ночного Дома. Высокий, порочно красивый вампир с волосами цвета спелой сливы и глазами, напоминающими капли темного вина. Он привез личное послание от старейшин, но, судя по его блуждающему взгляду, дела бумажные интересовали его меньше всего.
Мы столкнулись в галерее искусств, прямо у рамы огромного портрета основателя Академии. Я шла из библиотеки, прижимая к груди тяжелый фолиант в кожаном переплете. Подковы моих туфель выстукивали по паркету сухую, четкую дробь.
— О, прекрасная леди Торн, — голос Адриана прозвучал как шелк, скользящий по бархату. Он преградил мне путь, изящно отставив ногу в лакированном сапоге. От него пахло дорогой пудрой, лепестками увядших роз и чем-то приторно-сладким. — Слухи не лгали. Победительница турнира обладает не только смертоносным хватом, но и лицом богини.
Он склонился в поклоне, столь низком, что полы его темно-бордового плаща подмели пол. Прежде чем я успела сообразить, его бледные пальцы, украшенные перстнями с черным жемчугом, взлетели вверх и перехватили мою правую руку. Он не просто коснулся костяшек — его губы, холодные, как лед, прижались к моей коже чуть выше кружевной перчатки, прямо там, где пульсировал рубиновый браслет.
Температура воздуха в галерее мгновенно упала ниже нуля. Порыв ледяного сквозняка ворвался сквозь щели в рамах, заставив тяжелые портьеры взметнуться с глухим шуршанием.
Сзади раздался шаг. Тяжелый, сокрушительный — от него, казалось, задрожали каменные плиты фундамента. Запах роз Адриана был в одно мгновение выжжен волной раскаленного озона и дикого, первобытного мускуса.
— Виконт, — голос Дамиана упал сверху, как тяжелая глыба. Это был не просто оклик, а низкая, вибрирующая угроза зверя, чью территорию посмел осквернить чужак. — Кажется, вы перепутали дипломатический этикет с самоубийством.
Адриан резко выпрямился, но выпустить мою руку не успел. Огромная ладонь Дамиана в черной коже перехватила запястье вампира. По галерее разнесся сухой, натужный хруст сжимаемых костей. Дамиан рванул меня на себя с такой силой, что я буквально влетела ему под мышку, а тяжелый фолиант выскользнул из рук и с глухим стуком упал на паркет. Свободная рука Альфы намертво обвила мою талию, притирая меня к своему боку так жестко, что перехватило дыхание. Серебро в его глазах больше не искрило — оно кипело, превратившись в два бушующих омута. Клыки удлинились, упираясь в нижнюю губу, а на скулах проступила жесткая серая шерсть.
— Ректор Торн, помилуйте, это лишь дань уважения... — Адриан побледнел еще сильнее. Его спесь испарилась, стоит пальцам Дамиана опуститься на рукоять боевого ножа.
— Моя жена — не экспонат для вашего уважения, Адриан, — процедил Дамиан, и от его дыхания шевельнулись волосы у меня на виске. Каждое слово вылетало из груди с сухим, свистящим клекотом. — Документы на моем столе. Покиньте Академию в течение получаса. Если я увижу ваш плащ в радиусе мили от этих стен после полудня... я вспомню, что оборотни отлично охотятся на летучих мышей.
Вампир не стал спорить. Он отвесил короткий, судорожный кивок, подобрал полы плаща и мгновенно скрылся в коридорном тумане, оставив после себя лишь слабеющий шлейф увядших роз.
В галерее повисла звенящая тишина. Дамиан продолжал держать меня, и я чувствовала, как бешено стучит его сердце под камзолом — словно готовое пробить ребра. Его пальцы на моей талии дрожали от сдерживаемой ярости.
— Отпустите меня, — прошептала я, пытаясь упереться ладонями в его грудь. — Торн, вы мне ребра переломаете. Фиктивный брак, помните? К чему эти сцены?
Он медленно ослабил хватку, но не отошел. Лицо ректора наклонилось к моему, на шее судорожно билась жилка.
— Фиктивный брак защищает нас от Совета, Аделина, — его голос звучал хрипло, срываясь на рык. — Но этот кровосос посмел коснуться того, что носит герб моего клана. Наших браслетов. И если вы думаете, что я позволю любому придворному щеголю пускать слюни на мою... на мою леди, то плохо знаете законы стаи.
Он резко нагнулся, поднял с пола мой фолиант и сунул его мне в руки, едва не задев пальцы. Серебро в его глазах постепенно затухало, уступая место тяжелой мгле.
— И пахнет от вас отвратительно, — бросил он напоследок, разворачиваясь на каблуках. — Слишком сладко. Зайдите в покои и смените платье. Я не потерплю запаха Ночного Дома в своем крыле.
Он зашагал прочь, и полы его черного камзола взлетали в такт яростным шагам. Я осталась стоять посреди галереи, прижимая книгу к груди. Запястья, скованные рубиновыми нитями, горели, словно прижженные железом. Это была не просто политика. Это была чистая, первобытная ревность хищника, который постепенно забывал, где заканчивается сделка и начинается настоящая жизнь.
Напряжение, оставшееся после его шагов, казалось, все еще висело в воздухе. Запах увядших роз, смешанный с озоном, вызывал тошноту. Я переоделась в старое рабочее платье из плотного серого сукна — без серебряных цепочек и кружева — и направилась к южной башне. Нужно было остудить голову, а лучшим лекарством от мыслей о Дамиане Торне всегда оставался физический труд.
У подножия башни меня ждал сюрприз. Ландыш стояла у деревянной тачки, доверху наполненной тяжелыми глиняными горшками с редкой лунной беладонной.
— Деля! — эльфийка так обрадовалась моему появлению, что золотые колокольчики в ее волосах выдали радостную дробь. — Профессор Олориус приказал перенести эти капризные сорняки в старую оранжерею на утесе. Поможешь? Одной мне до темноты не управиться, а слуги заняты на королевской кухне.
— С удовольствием, — выдохнула я, хватаясь за деревянные поручни. — Давай уберемся отсюда, пока ректорат не придумал для меня новую порцию «светского этикета».
Старая оранжерея располагалась на самом краю Черного утеса, куда вела узкая тропа. Туман к полудню стал густым, как парное молоко. Каменные ступени покрылись росой и скользили под подошвами сапог.
Мы тащили тачку вдвоем. Колесо — старый деревянный обод, обитый полоской железа, — натыкалось на острые камни, издавая глухой, надрывный стук.
— И все-таки он приревновал тебя, — пыхтя от усердия, проговорила Ландыш, придерживая один из горшков. — Иллирион рассказал мне, что у виконта Адриана пальцы до сих пор синие. Дамиан Торн никогда никого не выставлял из своего кабинета с таким позором.
— Это не ревность, Ландыш, — я потянула тачку на себя, преодолевая крутой подъем. Пальцы в рабочих кожаных митенках плотно сжались на дереве. — Это обычное собственничество. Как у собаки, которая рычит на каждого, кто подходит к ее кости.
Мы вышли к цели. Старая оранжерея высилась впереди, как призрак. Ее стеклянный купол, местами разбитый и затянутый колючим плющом, тускло поблескивал. Железный каркас покрылся ржавчиной, осыпавшейся от ветра. Массивная решетчатая дверь была приоткрыта, а перед ней тянулся ветхий деревянный помост, перекинутый через неглубокую скальную расщелину.
Остановив тачку у самого входа, мы начали разгружать горшки. Пол внутри оранжереи был засыпан битым стеклом и сухими листьями, громко шуршавшими под ногами.
Я наклонилась за самым большим горшком, стоявшим на дне тачки. Земля в нем намокла и стала тяжелой.
— Осторожно, Деля, там доски прогнили! — крикнула Ландыш.
Но было поздно. Тяжелая тачка под весом оставшегося груза накренилась. Подгнившая деревянная опора помоста не выдержала и с оглушительным треском переломилась.
Земля и доски ушли у меня из-под ног. Тачка повалилась набок, увлекая меня за собой в провал. Короткий вскрик Ландыш потонул в грохоте бьющейся глины. Осколки стекла, застрявшие в плюще на стене, посыпались сверху колючим дождем.
Удар о каменный выступ пришелся на левое плечо и бедро. Боль вспыхнула мгновенно, ослепляя. Мир потемнел, и последнее, что я успела услышать перед тем, как потерять сознание, — отчаянный плач Ландыш.
Я пришла в себя от резкого, бьющего в нос запаха нашатыря и жженой полыни. Над головой белел безупречно чистый свод лазарета.
— Не дергайся, — раздался над ухом ворчливый голос лекаря, магистра Кассиуса. Его сухие пальцы накладывали тугую льняную повязку на мое плечо.
Я попыталась повернуться, но левый бок отозвался такой острой болью, что из глаз выкатились слезы.
— Лежи, кому сказано, — Кассиус аккуратно завязал узел. — Три ребра треснули, плечо выбито, на бедре огромная гематома, а спина в порезах от оранжерейного стекла. Благодари эльфийку — она дотащила тебя на себе до самой лестницы, крича так, словно на Академию напали драконы.
Я повернула голову. У стены на стуле сидела Ландыш. Ее глаза покраснели от слез, а фартук был измазан в черной земле.
— Деля... прости... это я тебя потащила... — всхлипнула она.
— Все хорошо, Ландыш, — прохрипела я.
Голос оборвался, потому что тяжелая дубовая дверь лазарета с громким стуком распахнулась. На пороге стоял Дамиан Торн.
Камзол расстегнут, волосы растрепаны, дыхание тяжелое — словно он бежал сюда через весь замок, игнорируя приличия. В его серебряных глазах горел такой первобытный ужас вперемешку с яростью, что даже старый Кассиус сделал шаг назад, прикрывая собой столик со склянками.
Дамиан в три широких шага оказался у койки.
— Вон, — выдохнул он.
Этот низкий звук заставил Ландыш мгновенно вскочить и выскользнуть в коридор. Кассиус попытался было возразить, но Торн посмотрел на него так, что лекарь лишь махнул рукой, подхватил поднос с мазями и поспешно удалился, плотно прикрыв дверь.
Мы остались одни.
Дамиан опустился на край кровати, отчего матрас глубоко просел. Его огромные ладони, подрагивающие от адреналина, замерли над моим лицом — словно он боялся дотронуться и причинить боль.
— Ты... — его голос прозвучал сухим шелестом. — Ты хоть понимаешь, что я почувствовал, когда Иллирион ворвался в кабинет и сказал, что ты рухнула в ущелье у оранжереи? У меня сердце остановилось, Аделина!
— Фиктивный брак, Торн... — попыталась я поддеть его, но болезненный выдох смазал всю гордость. — Забыл? Совет просто нашел бы тебе другую...
— Да к черту Совет! — рявкнул он и с глухим ударом опустил кулак на деревянную спинку кровати. Затем резко подался вперед, прижавшись горячим лбом к моей здоровой правой руке. — К черту Пять Кланов. К черту Академию. Если бы с тобой что-то случилось...
Он замолчал, тяжело и прерывисто дыша мне в ладонь. Рубиновые браслеты на моих запястьях вспыхнули ровным, согревающим светом, отзываясь на его эмоции. И в тишине лазарета я вдруг поняла: моя глухая оборона дала глубокую трещину. Этот раненый зверь, уткнувшийся в мои пальцы, больше не был фальшивым мужем. Он становился кем-то гораздо более опасным для моего сердца.
Горячее дыхание Дамиана обжигало пальцы. В тишине палаты, где пахло камфорой и горьковатой мазью, каждый его вдох отзывался тяжелым эхом.
Я замерла, боясь шевельнуться. Треснувшие ребра под тугой повязкой отзывались пульсирующей болью. Но куда сильнее пугал этот странный свет, струившийся от рубиновых браслетов. Красные нити камней переливались, связывая нас невидимым теплом.
— Торн... — тихо позвала я. — Ректор. Перестаньте. Нас могут увидеть.
Дамиан медленно поднял голову. Пальцы мои он не выпустил — напротив, сжал их чуть крепче, но бережно, словно я была сделана из фарфора. Серебряный шторм в его глазах утих, оставив лишь море усталости. Серые волоски на скулах медленно исчезали, возвращая лицу привычный хищный вид.
— Пусть смотрят, — в его голосе все еще вибрировал низкий рык. Он поправил сползшее одеяло. — Я Альфа этой Академии. И если кто-то посмеет шептаться за твоей спиной, Аделина, они быстро вспомнят, как выглядит рунный карцер.
Я попыталась возразить, но глубокий вдох отозвался резким уколом в груди. Я поморщилась, тихо шикнув сквозь зубы.
Дамиан тут же переменился в лице. Маска вожака слетела, уступая место искренней тревоге. Он потянулся к тумбочке за хрустальным флаконом.
— Не шевелись, — приказал он, аккуратно вытаскивая пробку. В воздух ворвался терпкий аромат черники и растопленного меда. — Лекарь сказал выпить это, как только придешь в себя. Это обезболивающее на основе корня сонного цветка.
Он осторожно подвел руку под мою голову, приподнимая ее над подушкой. Ладонь была горячей, и сквозь волосы на затылке я чувствовала каждое движение его пальцев. Свободной рукой он поднес флакон к моим губам.
— Я сама, — проворчала я, но он лишь мягко качнул головой.
— Пей, Аделина. Не упрямься хотя бы тогда, когда у тебя три ребра трещат при каждом слове.
Мне пришлось подчиниться. Густая жидкость потекла по языку, оставляя приятное покалывание и обволакивающую прохладу, которая медленно тушила вспышки боли.
Дамиан аккуратно опустил мою голову на подушку. Его взгляд задержался на моих губах, где осталась крошечная темная капля настоя. Он замер, а затем кончиком большого пальца осторожно стер ее, заставив мое сердце сделать безумный кульбит.
— Спи, — тихо произнес он, поднимаясь. — Я буду за дверью. Иллирион и Ландыш караулят в коридоре, так что никто посторонний не сунется.
Я уже чувствовала, как веки наливаются тяжестью. Сонный корень действовал быстро. Пальцы расслабились, выпуская остатки его тепла.
— Торн... — сонно пробормотала я, закрывая глаза. — Диван в лазарете... еще короче, чем в моих покоях... У вас ноги отвалятся...
Из темноты донесся его тихий, хриплый и невероятно довольный смех — тот самый, который злил меня на тренировках, но сейчас принес странное успокоение.
— Я что-нибудь придумаю, моя леди, — прошептал он, и его тихие шаги удалились к выходу.
Дверь закрылась, и я окончательно провалилась в сон, зная, что за створкой меня охраняет самый опасный и, кажется, самый надежный зверь во всей Империи.
Темнота сна была густой, как ведьмин кисель. Лекарство магистра Кассиуса сработало слишком хорошо, утянув сознание в глубокие дебри.
Сначала снилось, будто я снова на арене, но вместо соперника передо мной стоит гигантская супница с овсянкой, пытающаяся заставить меня подписать брачный контракт. А потом декорации резко смазались.
Я обнаружила себя в огромном дубовом кресле, спинка которого уходила под купол Главного Зала. На мне было тяжелое парадное платье из бархата, но корсет расшнурован, а подол... подол шевелился.
Из-под складок темно-синей парчи раздался дружный, пронзительный писк и визгливый тявк.
Я в ужасе опустила глаза. Из разреза юбки, перебирая крошечными лапами, на свет выкатился серый пушистый комок. За ним второй. Третий. Четвертый...
— Семь, — проскрипел откуда-то сверху голос старейшины Брока. — Ровно семь законных наследников клана Торнов! Какая феноменальная человеческая плодовитость! Настоящая волчья сыть!
Волчата — маленькие, упитанные, с круглыми пузиками и серебряными глазами — мгновенно оккупировали мои колени. Самый бойкий, с белым пятнышком на носу, уцепился зубами за серебряную нить в моей прическе и потянул на себя. Шпильки посыпались на пол. Другой усердно жевал кружево перчатки, издавая довольное чавканье.
— Мама! — хором затявкали остальные комочки, утыкаясь мокрыми носами в мои пальцы.
В этот момент двери зала распахнулись, и на пороге появился Дамиан. On был в домашнем халате из драконьего шелка, держал огромную деревянную бадью с надписью «Каша детская, укрепляющая», а на его лице сияла гордая, невыносимо довольная ухмылка.
— Отличная работа, Аделина! — прогрохотал его голос. — Наша стая растет! Завтра они идут на первую тренировку в оружейную!
— Нет! — закричала я, пытаясь стряхнуть седьмого волчонка, который забрался на плечо и норовил лизнуть меня в ухо. — Назад! В коробку! Я не подписывалась на оптовые поставки!
— Нет! — собственный хриплый выдох разорвал тишину палаты.
Я резко дернулась и тут же задохнулась от острой боли в левом боку. Треснувшие ребра мгновенно вернули меня из сумасшедшего сновидения в реальность.
Глаза распахнулись. Белый потолок. Запах камфоры. Предрассветный туман за окном окрашивал комнату в холодные синеватые тона.
На лбу выступил пот. Сердце колотилось в груди. Я судорожно провела рукой по своему животу — плоскому, обтянутому тугой повязкой. Никаких волчат. Слава Древним, никаких семи наследников. Только мазь и бинты.
— Аделина? — раздался встревоженный голос слева.
Я повернула голову. На диване у стены сидел Дамиан. Камзол расстегнут, рукава рубашки закатаны до локтей. На полу валялось одеяло, которое он сбросил, когда вскочил на мой крик. В сумерках его серебряные глаза казались испуганными.
Он в два бесшумных шага оказался у койки.
— Что случилось? — его горячая ладонь осторожно легла на мой лоб, проверяя жар. — Тебе больно? Позвать Кассиуса? Настойка перестала действовать?
Я смотрела на его хищный профиль, и перед глазами все еще стояла картина: Дамиан с бадьей каши и семь серых комочков, жующих мои перчатки.
— Кошмар... — выдохнула я.
— Кошмар? — Дамиан чуть прищурился, и в его глазах разгорелась привычная искорка. Он присел на край матраса. — И что же такого страшного может присниться леди, которая в одиночку уложила Брана на лопатки? Опять имперские дознаватели? Или я в парадном костюме?
Я сглотнула слюну, чувствуя, как щеки заливает густой румянец.
— Если я вам скажу, ректор, — процедила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более угрожающе, — вы переедете из моих покоев обратно в свою волчью нору на нижних ярусах. Позаботьтесь о том, чтобы настойка Кассиуса больше не вызывала у меня галлюцинаций на тему вашей демографии.
Дамиан замер. Он пристально вглядывался в мое лицо, подмечая и румянец, и то, как я судорожно прижимаю руку к животу. Прошло три секунды тишины, прежде чем до его ума дошел истинный смысл сказанного.
В следующую секунду лазарет огласился искренним, раскатистым хохотом. Дамиан откинул голову назад, его грудь ходила ходуном, а пальцы впились в деревянную спинку кровати.
— Семь? — отсмеявшись, прохрипел он, наклоняясь ко мне так близко, что растрепанные волосы коснулись щеки. — Аделина, клянусь луной, у тебя потрясающее воображение! Но должен тебя успокоить: у Торнов в роду никогда не рождалось больше двоих за раз. Так что твой кошмар сильно преувеличен. Хотя, признаться, мысль о семи маленьких охотниках, бегающих по ректорату, звучит крайне заманчиво.
— Убирайтесь, Торн, — прошипела я, натягивая одеяло до самого носа, чтобы скрыть позор. — Живо. Пока я не вспомнила, где лежат мои кинжалы.