Глава 3. Вкус серебряной пыли.

​Утро следующего дня встретило меня густым, серым туманом, который выползал из низин академического парка и липкими щупальцами обвивал высокие готические шпили главного корпуса. Воздух на улице был таким сырым, что влага мгновенно оседала на ресницах мелкими, холодными каплями.

​Я шла по каменной дорожке, ведущей к учебным корпусам. Каждое нажатие моей подошвы на влажные, покрытые скользким мхом плиты сопровождалось тихим, хлюпающим звуком. В правой руке я сжимала тяжёлую кожаную сумку с учебниками. Металлический замок при каждом шаге мерно и раздражающе постукивал по её боку:клац-клац-клац.

​Глаза нещадно пекло от недосыпа. Мы с Ландыш тренировались до третьего крика сонных птиц в вольере, и теперь мои икры отзывались тупой, тянущей болью при каждом движении.

​— Эй, Лисицына! — раздался громкий, издевательский голос откуда-то справа.

​Я замерла и медленно повернула голову. У подножия широкой каменной лестницы, ведущей к корпусу практической магии, стояла группка адептов со старших курсов факультета оборотней. Впереди всех возвышался Бран — крупный, широколобый волк из стаи Северных Пустошей. Он держал в руках ту самую газету, про которую вчера говорила Ландыш. Бумажный лист в его массивных пальцах был смят и покрыт влажными пятнами от тумана.

​— Что, человечка, уже присматриваешь себе новое платье для бала? — хохотнул Бран, делая шаг в мою сторону.

​Его тяжёлые ботинки с шумом опустились на мокрую каменную ступень, разбрызгивая грязную воду из лужи. Остальные оборотни за его спиной согласно загудели, скаля клыки в издевательских улыбках. В воздухе мгновенно запахло их тяжёлым, агрессивным мускусом — так стая обычно заявляла права на свою территорию и пыталась подавить чужака.

​Я почувствовала, как внутри меня, глубоко под рёбрами, начинает закипать привычная, спасительная злость. Пальцы сильнее сжали ремень сумки — кожа натянулась со слабым скрипом.

​— А что, Бран, — я остановилась в трёх шагах от него, вздёрнув подбородок и глядя на него снизу вверх, — хочешь предложить свои услуги в качестве вешалки? Боюсь, твои плечи слишком широкие, а ума не хватит даже на то, чтобы держать шлейф.

​Улыбка мгновенно сползла с лица вервольфа. Ноздри гневно расширились, а глаза на долю секунды вспыхнули опасным жёлтым звериным огнём. Он сделал ещё один стремительный шаг ко мне, сокращая дистанцию. Воздух между нами заискрил от поднимающейся боевой ауры.

​— Ты зубы-то не скаль, Лисицына, — тихо, с угрожающим рычанием произнёс Бран, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала его горячее, пахнущее сырым мясом дыхание. — Ты думаешь, если Торн решил поиграться с тобой перед Советом, это делает тебя неприкосновенной? Для стаи ты — никто. Пустое место. И на балу мы покажем тебе твоё настоящее место. На коленях.

​Я не успела ответить.

​В этот момент тяжёлые, обитые железом дубовые двери главного входа с глубоким, раскатистым гулом распахнулись. Звук удара дерева о каменную стену эхом пронёсся по двору, заставив всех присутствующих мгновенно замолчать.

​На пороге появился Дамиан Торн.

​Его длинная чёрная мантия ректора, отороченная серебряным шитьём, медленно колыхалась у ног, собирая капли тумана. Он стоял на верхней ступени лестницы, глядя на нас сверху вниз своими грозовыми глазами. Лицо казалось высеченным из холодного мрамора, а руки были спокойно сложены за спиной. Но та невидимая волна чистой, концентрированной силы Альфы, которая хлынула от него вниз по ступеням, заставила Брана мгновенно отшатнуться от меня на два шага назад и опустить голову, демонстрируя подчинение вожаку.

​— Адепт Бран, — голос Торна прозвучал негромко, но буквально физически прижал всех находящихся на площади к земле. — Мне казалось, у вас сейчас лекция по теории трансформации у профессора Грея. Или вы решили, что ваши познания уже превосходят уровень магистра?

​— Нет, господин ректор, — глухо пробормотал волк, не поднимая глаз от мокрых плит.

​— В таком случае, свободны, — ледяной тон Торна не оставлял пространства для возражений.

​Бран и его приятели мгновенно, не издав ни звука, растворились в тумане, спеша убраться как можно дальше.

​На площади остались только я и ректор.

​Торн медленно начал спускаться по каменной лестнице. Каждый его шаг был безупречен, подошвы практически не издавали звуков на мокром камне, словно он парил над землёй. Он остановился на две ступени выше меня, так что мне снова пришлось закинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах цвета грозового неба не было ни капли сочувствия или тепла — только холодный, расчётливый анализ ситуации.

​— Вы опаздываете на занятия, адептка Лисицына, — ровно произнёс он. Его взгляд скользнул по моей помятой мантии и задержался на порванном подоле. — И ваша форма оставляет желать лучшего. Надеюсь, к вечерней тренировке вы приведёте себя в надлежащий вид.

​— Вечерней тренировке? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

​— Именно, — уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх в той самой хищной полуулыбке. — Сегодня вечером в моём кабинете. Мы начнём репетицию нашего первого совместного выхода. И советую вам подготовиться, Аделина. Я очень не люблю, когда мне наступают на ноги.

​Мои пальцы мёртвой хваткой вцепились в кожаный ремень сумки. Натяжение было таким сильным, что пряжка — небольшая, потемневшая от сырости латунная рамка с острым язычком — с тонким, едва слышным металлическим писком врезалась в ребро ладони. Кожа сумки натянулась, издав сухой, скрипучий протест.

​Я смотрела на его безупречный воротник — жёсткую стойку тёмного колета, из-под которой виднелась тончайшая полоска белоснежной шелковой подкладки. Ни одной пылинки. Ни единой помятости. На фоне этого лощёного великолепия я чувствовала себя растрёпанным дворовым воробьём, у которого к тому же нещадно ныли мышцы ног после ночных кульбитов с Ландыш.

​— В вашем кабинете? — повторила я, и мой голос, вопреки всему, прозвучал ровно, хоть и на октаву тише обычного. Я сделала медленный, глубокий вдох, стараясь, чтобы движение грудной клетки не выглядело судорожным. Сильный, влажный порыв ветра швырнул мне в лицо горсть ледяной туманной взвеси, и я рефлекторно зажмурилась на долю секунды. Когда открыла глаза, Торн всё так же стоял на ступень выше, глядя на меня со своим фирменным, непроницаемым выражением лица. — Боюсь спросить, Ваша Альфа-Светлость, поместимся ли мы там? Ваши книжные шкафы выглядят слишком ценными, чтобы я разнесла их во время очередного па.

​Уголок его рта снова едва заметно дрогнул. Это было мимолётное движение мимических мышц, но золотистая искра в его глазах вспыхнула чуть ярче, отразив тусклый свет лимонного уличного фонаря.

​— За сохранность мебели можете не переживать, Лисицына, — его низкий голос вибрировал в сыром воздухе, заставляя мелкую дрожь пробегать по моему затылку. — Пространство будет подготовлено. Жду вас ровно в восемь вечера. И не забудьте сменить мантию. Эта... — его взгляд скользнул по надорванному шву на моём подоле, где сиротливо болталась серая нитка, — не соответствует статусу моей будущей спутницы.

​Он развернулся. Движение было единым, текучим и абсолютно бесшумным. Подол его тяжёлой ректорской мантии взметнулся, описав идеальную полусферу, и с мягким, шелестящим звуком опал обратно, коснувшись его начищенных до зеркального блеска кожаных сапог. Дамиан Торн начал подниматься по лестнице обратно к дверям главного корпуса. Его спина — прямая, широкая, скрытая под дорогим сукном — оставалась неподвижной, пока он преодолевал ступень за ступенью.

​Тяжёлая дубовая дверь, окованная чёрным матовым железом, медленно поползла внутрь под воздействием его беззвучного пасса рукой. Петли, смазанные специальным магическим составом, не издали ни единого скрипа — лишь глубокий, глухой вздох потревоженного воздуха вырвался из тёмного зева холла. Торн переступил порог, и дверь за его спиной начала закрываться сама собой, плавно возвращаясь в раму. Раздался тяжёлый, вибрирующий щелчок замка. Одинокий фиолетовый блик на латунной ручке вспыхнул и погас.

​Я осталась стоять на дорожке.

​Туман вокруг меня стал ещё гуще — он словно пытался стереть саму память о том, что здесь только что стоял величайший хищник этой академии. Я медленно разжала пальцы. На ладони остался глубокий, красный и болезненный отпечаток от металлической пряжки сумки. Кожа горела.

​— В восемь вечера, значит... — прошептала я самой себе.

​Я сделала шаг вперёд, направляясь к боковому входу для адептов. Моя подошва с мягким шлёпком опустилась в неглубокую лужу между каменными плитами. Грязная вода брызнула в стороны, оседая тёмными каплями на мыске левого ботинка. Настроение было окончательно испорчено, а впереди меня ждали четыре часа нуднейшей лекции по теории магических потоков и одна очень нервная эльфийка, которой мне предстояло рассказать о назначенной «индивидуальной тренировке» с ректором.

​Я двинулась к боковому входу в учебный корпус, чувствуя, как влажный подол мантии бьёт по лодыжкам при каждом шаге. Тяжёлая дверь из морениевого дуба встретила меня холодным сопротивлением. Я потянула за массивное бронзовое кольцо, которое от влаги стало неприятно липким.

​Петли издали протяжный, тоскливый стон, когда я проскользнула внутрь, и за спиной с глухим, вибрирующим хлопком закрылось пространство, отсекая серый туман.

​В коридоре пахло пылью, воском и жжёными свечами. Мои шаги по каменным плитам —цок-цок-цок— разносились под сводами гулким эхом.

​Я вошла в аудиторию за минуту до начала лекции. Ландыш уже сидела на нашем привычном месте на третьем ряду. Она нервно покусывала кончик длинного белого пера, и её чуткие ушки дёргались при каждом звуке. Как только я опустилась на жёсткую скамью, старое дерево под моим весом скрипнуло так громко, что пара адептов с передних рядов обернулись.

​— Ты бледная, как утопленница, — прошептала эльфийка, не прекращая грызть перо. Она положила свою ладонь поверх моей. Её пальцы были горячими, а мои — ледяными. — Что случилось?

​— В восемь вечера, — выдавила я, открывая тетрадь. Плотная бумага зашуршала, а обложка с сухим стуком ударилась о столешницу. — Тренировка. У него в кабинете.

​Перо в пальцах Ландыш замерло. Она медленно вытащила его изо рта, оставив на пушистом белом кончике влажный след.

​— Боги, Деля... — она сглотнула, и я увидела, как расширились её зрачки. — Помни про язык. Не кусай. Это официальная государственная ценность.

​Вечер наступил слишком быстро.

​Стрелки настенных часов в нашей комнате двигались с безжалостной, механической точностью:тик-так, тик-так. Маятник качался, отсекая последние минуты моего спокойствия. Я стояла перед маленьким зеркалом в треснувшей раме. Поверхность стекла была мутной, местами покрытой тёмными пятнами амальгамы, но в нём чётко отражалось моё бледное лицо и чистая, наглаженная мантия, которую Ландыш буквально заставила меня надеть, предварительно вытравив с неё все пятна от алхимических реактивов.

​Я поправила воротник. Пальцы едва заметно дрожали, и маленькая костяная пуговица на горловине никак не хотела входить в петлю. Я сделала резкий вдох, сдавливая грудную клетку, и наконец протолкнула её.Щёлк.Путь назад отрезан.

​Путь к башне ректора занял вечность. Каждый пролёт винтовой лестницы казался выше предыдущего. Стены здесь были выложены из серого гранита, и от них исходил холод, который не мог разогнать даже магический свет настенных факелов. Пламя в них не горело, а лениво пульсировало голубоватым сиянием, отбрасывая на пол длинные, ломаные тени.

​Я остановилась перед высокой дверью. Дерево было тёмным, почти чёрным, и от него пахло старым лесом и силой. Моя правая рука поднялась. Я помедлила секунду, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

​Тук-тук-тук.

​Костяшки пальцев болезненно ударились о жёсткую поверхность. Звук получился сухим и коротким.

​— Войдите, — раздался за дверью его голос. Глубокий, вибрирующий, он словно прошёл сквозь древесину и отозвался в моих костях.

​Я нажала на латунную ручку. Она была холодной и массивной, механизм внутри провернулся с плавным, маслянистым щелчком. Дверь открылась, и я переступила порог.

​Кабинет изменился. Массивный дубовый стол был отодвинут к самой стене, а ковёр — тяжёлый, с густым ворсом и сложным орнаментом — свёрнут и убран в сторону. Центр комнаты теперь представлял собой пустое пространство, освещённое десятками свечей, парящих в воздухе под самым потолком. Воск не капал вниз, удерживаемый магией, но от пламени исходило мягкое, обволакивающее тепло.

​Дамиан Торн стоял у окна, заложив руки за спину. На нём не было официальной мантии — только тонкая чёрная рубашка, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья, покрытые едва заметным тёмным пушком. При моём появлении он медленно обернулся.

​Его взгляд — тяжёлый, оценивающий — прошёлся по мне сверху вниз, задерживаясь на моих плотно сжатых губах.

​— Вы вовремя, Лисицына, — произнёс он.

​Он сделал шаг вперёд. Его босые ступни — я только сейчас заметила, что он снял сапоги — бесшумно коснулись отполированного паркета. Каждое его движение было напитано скрытой мощью, которую он больше не пытался прятать за официальным тоном. В воздухе мгновенно сгустился его аромат: хвоя, шоколад и тот самый озон, который бывает перед сокрушительной бурей.

​— Нам предстоит много работы, — он остановился в паре шагов от меня. — Ваша подруга-эльфийка, несомненно, старалась, но вальс стай танцуют не ногами. Его танцуют инстинктами.

​Он протянул руку. Его ладонь, широкая и горячая, оказалась прямо перед моим лицом.

​— Идите сюда, Аделина. И постарайтесь не сопротивляться.

​Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Моя рука, словно чужая, медленно поднялась. Когда пальцы коснулись его ладони, я почувствовала, как по руке вверх, к самому плечу, ударил электрический разряд. Кожа к коже. Его пальцы мгновенно сомкнулись, захватывая мою кисть в мягкий, но несокрушимый плен.

​— Ближе, — приказал он, и его голос стал похож на низкое рычание.

​Он потянул меня на себя. Мои ноги сделали два неловких шага, подошвы ботинок с тихим скрипом проехались по дереву, и я буквально врезалась в него. Моя грудь коснулась его рубашки. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, и видела, как бешено пульсирует жилка на его шее.

​Его вторая рука легла мне на талию. Пальцы широко разошлись, накрывая поясницу и чуть надавливая, заставляя меня прогнуться и прижаться к нему ещё плотнее. Я почувствовала, как его бедро коснулось моего, и от этого контакта по телу прошла жаркая волна.

​— Первый шаг — доверие, — прошептал он мне прямо в ухо. Его дыхание обожгло кожу, заставляя мелкие волоски на шее встать дыбом. — Если вы не доверитесь моему телу, мы провалимся в первую же минуту. Расслабьтесь.

​Его рука на моей талии переместилась чуть выше, сжимая рёбра. Я почувствовала, как его сердце бьётся — медленно, мощно, уверенно. В этот момент я поняла, что Ландыш была права. Это не танец. Это капитуляция.

​Я стояла, буквально впечатанная в него, и чувствовала, как мир за пределами этого освещённого свечами круга перестаёт существовать. Моя левая ладонь, покоившаяся на его плече, ощущала под тонкой тканью рубашки перекаты костяков и твёрдость мышц, которые казались отлитыми из стали. Рубашка была тёплой, почти горячей, и от этого тепла по моим пальцам вверх к шее ползли колючие мурашки.

​— Довериться? Вам? — мой шёпот прозвучал хрипло, едва различимо на фоне треска парящих свечей.

​Я попыталась чуть отстраниться, инстинктивно увеличивая дистанцию, но его ладонь на моей талии лишь сильнее сжалась. Широкие пальцы Альфы надавили на мои рёбра, и я почувствовала, как жёсткий край его ладони упёрся в мой позвоночник. Это не было больно, но в этом жесте сквозила такая первобытная, неоспоримая власть, что у меня перехватило дыхание.

​— Именно, Лисицына. Сопротивление бесполезно. Оно порождает диссонанс, который любой оборотень почует за версту, — он чуть наклонил голову, и его волосы — тёмные, блестящие в свете пламени — коснулись моего виска.

​Его правая рука, сжимавшая мою кисть, медленно подняла нашу соединённую ладонь до уровня моих глаз. Его пальцы переплелись с моими — грубая, горячая кожа Альфы против моей, гладкой и влажной от волнения.

​— Смотрите на меня, — приказал он.

​Я заставила себя поднять взгляд. Грозовые глаза Торна были совсем рядом. В их глубине, за серебристыми молниями, я видела своё отражение — крошечную рыжую девчонку с расширенными от страха и адреналина зрачками.

​— Начинаем. С правой ноги, назад, — его голос вибрировал глубоко в груди, и я физически ощущала эту вибрацию своей грудной клеткой.

​Он сделал первый шаг. Его движение было не просто шагом — это был плавный, хищный перекат с пятки на носок. Я запоздала на долю секунды. Мой правый ботинок с резким, протестующим скрипом проехался по отполированному паркету. Я качнулась, теряя равновесие, и мои пальцы непроизвольно впились в его плечо, сминая дорогую ткань рубашки.

​— Расслабьтесь, Аделина, — почти прорычал он, не прекращая движения. — Вы не на допросе в Совете. Вы — женщина, которая без ума от своего мужчины. Следуйте за моим телом.

​Он сделал второй шаг, увлекая меня за собой в плавный разворот. Его бедро, обтянутое плотной тканью брюк, плотно прижалось к моему, направляя моё движение. Я почувствовала, как подол моей мантии зашуршал, описывая круг по полу, и как поток воздуха от нашего движения заставил пламя ближайших свечей испуганно дрогнуть и вытянуться в сторону.

​— Я... я стараюсь, — выдохнула я, пытаясь подстроиться под его невозможный, звериный ритм.

​Мои ноги начали двигаться почти механически. Шаг, скольжение, поворот.Скрип-вшш-скрип. Звук наших шагов накладывался на мерное тиканье тяжёлых напольных часов в углу кабинета.

​В какой-то момент страх начал сменяться чем-то другим. Странным, дурманящим чувством невесомости. Его рука на моей талии больше не казалась кандалом — она стала единственной точкой опоры в этом мире, который вдруг начал вращаться слишком быстро. Запах озона и горького шоколада заполнил мои лёгкие, вытесняя все мысли.

​Торн внезапно изменил темп. Он резко притянул меня ещё ближе, так что между нашими телами не осталось даже миллиметра пространства. Я почувствовала кожей каждую пуговицу на его рубашке, каждый вдох его мощных лёгких. Его лицо оказалось в дюйме от моего.

​— А теперь самое сложное, — прошептал он. Его взгляд упал на мои губы, и я увидела, как его собственные губы дрогнули в опасном предвкушении. — Взгляд. Вы должны смотреть на меня так, словно в этой комнате больше никого нет. Словно я — ваше спасение и ваше проклятие одновременно.

​Он остановился. Свечи над нами замерли, перестав пульсировать. В кабинете воцарилась такая пронзительная тишина, что я слышала, как за окном капля дождя разбивается о подоконник.

​Моя рука на его плече медленно соскользнула выше, к его затылку. Я сама не поняла, как это произошло. Пальцы коснулись коротких, жёстких волос на его шее. Кожа там была обжигающей.

​— Вы и так моё проклятие, ректор Торн, — тихо ответила я, глядя прямо в его штормовые глаза.

​Его зрачки мгновенно расширились, почти полностью поглотив серую радужку. В комнате стало ощутимо жарче. Воздух наэлектризовался так, что по моей коже побежали микроскопические искры.

​Он медленно опустил голову. Я видела каждую крошечную морщинку в уголках его глаз, чувствовала, как его дыхание становится рваным и тяжёлым. Моё сердце сорвалось в бешеный галоп, ударяя в рёбра с такой силой, что мне стало больно.

​В этот момент одна из парящих свечей, не выдержав колоссального магического напряжения в воздухе, с негромким хлопком погасла. Тонкая струйка серого дыма медленно потянулась вверх к тёмному потолку, пахнув затухающим фитилём и горелым воском.

​Торн замер. Его губы были в миллиметре от моих. Я чувствовала их жар, их безмолвное обещание разрушения.

​— Хорошо, Лисицына, — произнёс он голосом, в котором больше не осталось ничего человеческого. — Кажется, для первого раза... достаточно.

​Он резко отпустил меня и отступил на шаг. Холод ворвался в пространство между нами так внезапно, что я невольно вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. Моя мантия, ещё мгновение назад тёплая от его тела, показалась ледяной.

​Ректор развернулся и подошёл к своему столу. Его движения снова стали официальными, сухими, но я видела, как тяжело ходят его лопатки под тонкой рубашкой. Он взял со стола тяжёлый хрустальный стакан, в котором плескалась янтарная жидкость, и одним глотком осушил его. Стекло глухо звякнуло о столешницу.

​— Можете идти, — не оборачиваясь, бросил он. — Завтра в это же время. И... Аделина?

​Я замерла у двери, уже положив руку на холодную латунную ручку.

​— Да?

​— Купите себе нормальные туфли для танцев. Эти ботинки убивают мой паркет. И мою выдержку.

​Я нажала на латунную ручку двери. Металл, за несколько секунд до этого казавшийся тёплым, теперь обжёг ладонь холодом. Механизм внутри замка провернулся с тяжёлым, маслянистым шелестом, и дверь, тихо вздохнув петлями, приоткрылась. Я сделала шаг за порог, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются. Правая подошва зацепилась за высокий порог, и я качнулась, едва не впечатавшись плечом в гранитный косяк.

​Тяжёлая створка за моей спиной закрылась сама собой. Раздался глухой, окончательный щелчок — звук захлопнувшейся ловушки.

​Я прислонилась спиной к холодному камню стены. Гранит был шершавым, его острые микроскопические грани впились в ткань мантии и кожу лопаток. Я закрыла глаза и сделала резкий, рваный выдох. В горле всё ещё стоял густой аромат озона и горького шоколада, а губы покалывало, словно от слабого разряда магического тока. Пальцы, всё ещё помнящие жар его затылка, судорожно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

​— Гад. Невыносимый, высокомерный... волчара, — прошипела я в пустоту коридора.

​Голос прозвучал хрипло и неестественно громко в мёртвой тишине ночной башни. Синее пламя настенных факелов дрогнуло, отбросив мою длинную, изломанную тень на противоположную стену. Я оторвалась от стены и пошла прочь. Мои шаги по винтовой лестнице отдавались гулким, сухим стуком. Я считала каждую ступеньку: сорок две... сорок три... На сорок четвёртой едва не поскользнулась на стёртом крае камня, и рука рефлекторно вцепилась в железные перила. Холод металла прошил ладонь до самого локтя, немного отрезвляя.

​Когда дошла до нашей комнаты, пальцы на ключе дрожали так сильно, что я трижды промахнулась мимо замочной скважины. Металлический кончик ключа со скрежетом царапал дерево двери, оставляя едва заметные светлые бороздки. Наконец замок сдался с сухим, жестянымклик.

​В комнате было светло. Ландыш не спала. Она сидела на своей кровати, обложившись справочниками по этикету, а на столе в старом медном чайнике что-то негромко побулькивало, распространяя запах мяты и валерианы. При моём появлении эльфийка подпрыгнула, и тяжёлая книга с глухимбумрухнула на пол, подняв облако пыли.

​— Живая! — выдохнула она, вглядываясь в моё лицо. — Деля, на тебе лица нет. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через магический пресс, а потом забыли достать.

​Я молча прошла к своей кровати и буквально рухнула на неё. Пружины отозвались протяжным, жалобным стоном. Я уткнулась лицом в подушку, которая пахла пылью и совсем немного — лавандовым мылом Ландыш.

​— Он сказал купить туфли, — проглушила я в перья.

​— Что? — Ландыш подошла и осторожно ткнула меня пальцем в плечо. — Туфли? Это всё, что он сказал после двух часов наедине в закрытом кабинете?

​Я перевернулась на спину. Потолок нашей комнаты, покрытый мелкими трещинами, похожими на карту неизвестной страны, казался сейчас бесконечно далёким.

​— Он сказал, что я порчу его паркет. И его выдержку.

​Ландыш замерла. Её ушки медленно окрасились в нежно-розовый цвет, а в глазах вспыхнул такой азартный огонёк, что мне захотелось снова спрятаться в подушку.

​— Выдержку? — переспросила она, медленно растягивая слова. Подруга подошла к чайнику, взяла прихватку и аккуратно сняла его с подставки. Тонкая струйка пара из носика коснулась её лица. — О-о-о, подруга. Кажется, наш ледяной Альфа начинает подтаивать. Или закипать. В любом случае — завтра мы идём в «Золотой Каблучок». И возьмём самые убийственные шпильки в этом королевстве. Чтобы паркет не просто стонал, а рыдал под твоими ногами!