11. Предназначение

Я так долго ждала исполнения возложенных на меня надежд, что несколько ослабила бдительность. Но все-таки однажды осенним утром случилось то, что должно было случиться. Во время прогулки меня стошнило прямо на кусты шиповника — в третий раз за последние несколько дней.

— Должно быть, вчера на ужин нам подали несвежее мясо, — извиняющимся тоном произнесла я.

Дара, которая составляла мне компанию, слегка улыбнулась.

— Ты беременна, добрая госпожа.

Хотя это было более чем вероятно, меня бросило в жар при мысли о такой возможности. Я просто не хотела в нее верить.

— Говорю тебе, я всего-навсего отравилась!

Нотки истерики в моем голосе Посвященная игнорировала.

— А я говорю тебе еще раз, что ты ожидаешь малыша. Вспомни, когда у тебя в последний раз была кровь… Ну вот видишь, я права?

Я едва смогла кивнуть. В сознании возникла яркая, словно наяву, картина: я с огромным животом стою в парадном зале, рядом с троном Властителя. Он одобрительно улыбается и громко произносит: «Ну, как поживает мой наследник?» Новый спазм тошноты подкатил к горлу, и меня чуть было не вывернуло на собственное платье. Я глубоко вздохнула и виновато покосилась на свою спутницу. Такого приступа отвращения к себе я не испытывала с раннего подросткового возраста.

— Так обычно и бывает в самом начале, — улыбка Дары была такой снисходительной, что меня едва не стошнило снова, — Отвращение к самым неожиданным людям и предметам, и запахам… не противься своему состоянию. Твое тело отныне — сосуд для новой жизни, и твое дело выполнять — все его желания.

Не хватало еще мне психологических консультаций!

— Ты забываешь, что это не первая моя беременность, — надменность могла бы обмануть кого угодно, но только не ее.

— Да, — она кивнула, заранее готовая соглашаться со мною во всем, будто с маленьким ребенком, — Но твой первый ребенок — дитя любви, а не расчета.

— Расчета? О чем это ты толкуешь? — лучшее, что я могла сделать, это изобразить полное непонимание.

— Хотя… — Дара внимательно вглядывалась куда-то вглубь меня, словно наблюдая за ей одной видимыми процессами, — Возможно, этот малыш не дитя расчета. Может быть, растерянности…или одиночества. Ему будет многое дано, но чего-то он будет лишен с рождения…и навсегда.

— Эка невидаль, — напряженно хохотнула я, — То же можно сказать про любого из живущих под этим небом.

Все мои попытки осмеять ее магические изыскания Дара сносила стоически. Если бы я страдала комплексом неполноценности — непременно подумала бы, что она просто их не замечает.

— Главное для тебя — правильно распорядиться событиями, пока они не вышли из-под контроля, — назидательно произнесла она.

Странная идея, как будто события хоть недолго пребывали под моим контролем…

— Смотри и слушай, ты сама все поймешь, — вот так бывало всегда.

Она бросала мне, словно подачку, обрывок мысли или рекомендацию, а дальше я должна была соображать сама. Она сильно льстила мне, рассчитывая, что я пойму ее с полуслова. Оставалось рассчитывать на то, что события найдут меня сами — как раз так и происходило чаще всего.

Я оказалась права. События в который раз принялись развиваться небывалыми темпами, и я снова почти не могла на них повлиять. Да, по правде говоря, и не хотела.

— Ну что ж, — радостно провозгласил Робби, — Раз ты наконец понесла, пора уезжать в Локвуд, как договорились. Я скажу Джону, чтобы он распорядился все приготовить.

Меня снова замутило. Предсказанное Дарой «отвращение к людям и предметам» буквально изводило меня круглые сутки. И первым предметом отвращения сделался мой собственный законный супруг. Влечения к нему у меня как не бывало, наоборот, мне казалось, что более отталкивающей персоны я не встречала ни разу в жизни.

Мало этого, от меня не отходил сэр Эллиот, на правах охраны моей многоценной персоны от всяких гипотетических напастей. Куда бы я ни направилась, всюду следовала за мной его почти незаметная тень. Робби, глупыш, только поощрял полицейский надзор, считая, что так я целее буду. От этого обстоятельства меня тошнило еще сильнее.

Временами я почти ненавидела свору этих румяных здоровяков, обложивших меня, точно суку редкой породы в ожидании, пока она произведет на свет щенка. Всего одного, но потому гораздо более ценного.

— Перестань психовать, — философски посоветовала Марго, наблюдавшая за мной с живым интересом, — Можно подумать, это твой первый ребенок.

— Не первый, — согласилась я, и бессознательно повторила слова Дары, — Но тот был дитя любви, а этот — плод расчета…отвратительная ситуация.

Марго сочувственно вздохнула.

— Если бы ты хоть знала, от кого твой малыш…

И долго хохотала, получив в ответ полный презрения взгляд.

— Благоверную и добродетельную супругу разыгрывай перед этими бестолковыми мужиками. Каждый из них полагает, что ребенок может быть только от него, и что больше никто об этом не догадывается.

— Черт тебя побери, откуда ты это узнала? — мне до смерти надоело, что в мои дела суются все, кому не лень.

— Я хорошо вижу. Это во-первых. Отлично слышу. Это во-вторых. И наконец, в-третьих: куда ты собираешься скрыться, чтобы без помех выносить дитятко для нашего правителя?

Я обреченно хлопнула себя рукой по лбу. Верно говорят, что у беременных женщин ссыхается мозг. Ведь Локвуд — родовое гнездо леди Арианы. Было бы странно, если бы она ничего не знала о тех, кто собрался так долго пользоваться ее гостеприимством.

— Скажи только, их в самом деле два, или все-таки три?

— Кого? — я из последних сил продолжала изображать святую невинность.

Марго обиженно фыркнула: ей явно не нравилось мое недоверие.

— Отцов. Ради всего святого, прекрати этот балаган.

Новый приступ усыхания мозга заставил меня напряженно зашевелить извилинами. Я страдала никак не менее пары минут, пока до меня не дошло очевидное: на гордое звание отца и в самом деле имелся третий претендент.

— Только клиническая идиотка не просекла бы, что между вами что-то было, — развивала Марго свою мысль, с жалостью оглядывая мою расстроенную физиономию, — Когда Робби привез выкуп, и тебя передавали с рук на руки…

— Ну и что, — мрачно перебила я, — Что было, когда меня передавали с рук на руки?

Глаза Марго подернулись мечтательной дымкой. Она обожала романтические истории, и это было ее главной слабостью.

— Ты бы видела, — произнесла она, мечтательно улыбаясь, — как он смотрел тебе вслед.

— Да кто «он»? — возмущенно завопила я, отлично зная, что она мне ответит.

— Проклятый Дэнни, конечно. Ты бы видела его глаза…

— Насмотрелась я в его глаза, — если до сих пор мой образ беременной идиотки был не до конца убедительным, то теперь он заиграл яркими красками, — Ничего в них нет примечательного.

Марго аж застонала от моей крайней тупости.

— Да он влюблен в тебя по уши, этот непробиваемый нахал! — она готова была написать свои слова на бумаге аршинными буквами, лишь бы донести до меня их смысл, — И если вы не встречались в одной постели, пока ты была у него в руках, я съем все колючки вон с того куста чертополоха.

Я бы сама съела все колючки с означенного куста, если бы это могло хоть чуточку меня вразумить.

— Можешь все отрицать, — разрешила Марго, — ты проведешь всех, кроме меня. И вот что я тебе скажу: если я и могу тебя в чем-то понять, то в симпатии к Дэнни — в первую очередь. Прочие твои кавалеры — существа нудные и, кроме того, опасные.

— У меня нет никакой симпатии… — я даже не успела договорить.

— Есть, — уверенно заключила Марго, словно она с легкостью читала в моих мыслях, — и это правильно. Плохо только, что такие парни, как он, не годятся в мужья. Любая ответственность для него — бич божий, убивающий даже самое сильное чувство. Но та женщина, которая не пожелает ничем связать его, вполне может завладеть его раздолбайским сердцем.

Я тяжко вздохнула.

— Не надо мне его сердца, — объяснить ей мои чувства было так же трудно, как осознать их самой, — И ничьего вообще. Я, благодарение богу, пристроена, и Робби заботится обо мне, и мы…

— Пока заботится. Пока ты пребываешь вместилищем его надежд, — туманно заявила она, меняя выражение лица с романтического на суровое и загадочное.

«Смотри и слушай, — повторила я про себя совет Дары, — слушай и смотри» Только это я и делала — анализировать мне никто не советовал, в конце концов.

— Ты давно не была у исповеди, дочь моя, — отметил отец Уорвик без всякой, впрочем, укоризны, — я пришел исповедовать тебя…если ты имеешь такое желание.

Он нашел меня все в том же садике у крепостной стены — все в замке давно рассматривали его, как мой личный кабинет. Никому в здравом уме не пришло бы в голову заглянуть туда без желания встретиться со мной. И святой отец явно руководствовался общими соображениями.

Я смотрела на него взглядом, который недоброжелатели именовали «змеиным». Взгляд появлялся лишь в самые критические моменты моей жизни и не предвещал тому, на кого я смотрела, ничего хорошего. Отче, однако, мой знаменитый взгляд проигнорировал, продолжая выжидательно молчать.

— Ладно же, — с угрозой произнесла я, — я исповедуюсь вам, святой отец. Слушайте и не говорите, что не слышали.

Нам не помешала бы для общения стандартная исповедальня, но так как мой духовный пастырь не озаботился исполнением этой формальности, пришлось игнорировать ее и мне.

— Я согрешила, — мрачно начала я.

И не дожидаясь вводных слов отца Уорвика, вывалила на его голову всю авантюру с наследником престола. Обнародование этой истории — почти все, на что я могла рассчитывать, не считая поддержки Властителя. «Гласность — наше основное оружие», — сообщила я себе мысленно, замолкла, и выжидательно воззрилась на святого отца. По моим расчетам, он должен был серьезно возмутиться такому нарушению порядка престолонаследования, и тут же пойти походом на интриганов.

Однако отче не зря славился хладнокровием. Выслушав меня, он покачал головой, и…отпустил все мои прегрешения, вольные и невольные. Я поцеловала пастырскую длань, и уже повернулась, чтобы уйти. Его насмешливый голос ударил меня в спину, как прицельно пущенный снаряд.

— Ты удивлена, дочь моя? Вижу, ты ожидала другого.

Моя растерянность была, как видно, слишком явной. Передо мной возникли два пути: ответить, что ему показалось, и уйти, или высказать свое удивление вслух. Я выбрала второе, набрала в легкие воздуха, и выдала:

— Должно быть, я плохо представляю законы вашей страны. Мне показалось, что обман такого рода обречен на всеобщее порицание, а те, кто творят его — вне законов божеских и человеческих.

— Присядем, госпожа, и я расскажу тебе то, что не повторю в присутствии вассалов нашего государя. Только ему самому я мог бы сказать все это, и он верно понял бы меня. Но его не занимает мое мнение.

Тут святой отец опустился на скамью, и я с удивлением заметила, как тяжело он двигается, и сколько печали с его голосе. До сих пор я воспринимала его лишь как носителя странных идей, кукольника с дьявольски изощренным, изворотливым умом. Но на этот раз передо мной был старик, желающий выжить в смертельно опасном мире. Не просто выжить, конечно, а с максимальным комфортом, но кто я, чтобы осуждать его?

— Твой грех не столь велик, госпожа, сколь может показаться. Ты мыслишь по-женски, тебе неведом взгляд правителя, который должен оставить после себя кого-то, кто сохранил бы созданное им. Сохранил и приумножил. Пусть это будет не прямой кровный наследник. Однако легче подготовить для подобной роли младенца, чем бороться со сложившимся мировоззрением взрослого мужа.

— Но вы-то, святой отче, вы, как приверженец христианских заповедей, обязаны встать на защиту истины…или, быть может, и здесь я смотрю по-женски? Как вы поступите?

Он вздохнул с некоторым неудовольствием, и положил крупную тяжелую ладонь на мои плечи.

— Я буду служить Властителю, дочь моя…если ты понимаешь, что я хочу сказать. Я буду служить ему до тех пор, пока не иссякнут мои силы. И покуда он не перестанет быть добрым слугой Господним.

Тут меня осенило окончательно. Я, должно быть, забавно смотрелась со стороны с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом.

— Вам все равно? — я даже не заботилась о соблюдении приличий, так удивил меня этот необычный господень слуга, — Вам безразлично, что за человек под личиной Властителя управляет королевством, пока он управляет хорошо?

При известной доле воображения его короткий кивок вполне можно было счесть согласием. Или он мог показаться обманом зрения.

— Ты умна, добрая госпожа, — тихо признал пастырь, — Ты не просто умна — твой разум может осмыслить то, чего не поймет обычная женщина. Я бы опасался твоего ума, если бы не был уверен, что ты никогда не станешь…

— Желать власти? — это был правильный ход.

На прямой вопрос я могла получить откровенный ответ. И получила — куда более откровенный, чем рассчитывала.

— Ты могла бы властвовать — если бы была уверена в своем праве на власть. Я чувствую в тебе силу и способность… Скажи, что говорит Дара о твоих предках?

— А до вас еще не дошли эти глупые разговоры? — хмыкнула я, — Она говорит, что мои предки были королями. Сущая ересь, ни на секунду не поверю, что моя кровь хоть немного…

— Дара понимает в этом лучше кого-либо из нас, — признал святой отец, лишь слегка поморщившись.

Я тихо застонала. Сам оплот логики признавал всю эту чепуху, которой меня доставали с самого появления в здешних местах! Стало быть, мне остается только смириться.

— Ну ладно, — мрачно произнесла я, — но моя королевская кровь молчит, что бы все вокруг не думали по этому поводу.

— До поры до времени, — загадочно заявил святой отец.

Вместо ответа я только раздраженно передернула плечами.