10. Честным пирком да за свадебку

Каким же крупным событием стала для обитателей Скай-Холла наша свадьба! Еще никогда в жизни я не видела столько суеты вокруг своей персоны. При этом жених почему-то все время оставался на втором плане.

По-моему, Робби пребывал в некотором недоумении. Он получил мое согласие на брак без труда, и, видно, думал, что все между нами улажено. Однако внезапно перед ним возник целый набор смешных и трагических несоответствий. В более поздний период наш брак назвали бы фиктивным и не требовали бы от молодоженов никаких нежных чувств.

Наша ситуация выглядела сложнее. Во-первых, жених не подозревал о моей бесчувственности. И наверняка полагал, что я просто умело скрываю свою любовь. Во-вторых, сам он хорошенько не знал, как надлежит вести себя главе семейства, и нигде не мог получить консультацию на тему семьи и брака. Джонни с превеликим удовольствием над ним издевался, намекая, что дурное дело нехитрое.

Все, что бедняга Робби мог предпринять в таких условиях, это удерживать круглые сутки на лице выражение важности и крайней сосредоточенности. С этим выражением он появлялся утром в зале, завтракал, отправлялся на охоту, обедал, упражнялся в боевых искусствах, ужинал и даже направлялся в свои покои. Глядя на него, я едва удерживалась от смеха.

Кроме того, следовало выполнять обряды. Однако при отсутствии родителей с обеих сторон некоторые из них были нам совершенно недоступны. Всякие там сваты, благословения, обсуждения приданого, и еще множество подобных деталей. По-моему, Робби слегка огорчался, что не может проделать все по порядку, как положено. Доступные же фазы проходил с видимым удовольствием, абсолютно не замечая моего равнодушия.

В один из дней он преподнес мне золотые украшения очень тонкой работы. Такой тонкой, что они вызвали у меня новый приступ профессионального стыда. Выходило, что я слишком плохо разбиралась во многих вещах, которые должна была знать назубок. Я-то считала, что и в ювелирном деле преобладают простые и надежные романские стандарты. Все, что мне удалось припомнить из ювелирных археологических находок этого периода, были стеклянные крупные бусы и серебряные браслеты, широкие и больше похожие на кандалы. Зато сейчас изумленно разглядывала по-настоящему красивые и, мало того, изящные вещицы.

— Не знаю, довольно ли они хороши для тебя, госпожа, — заметил Робби, вручая мне это маленькое совершенство, — но ничего лучшего мне найти не удалось.

Какая-то нотка в его голосе насторожила меня, хоть я и постаралась поскорее забыть о ней. Но смутное несоответствие неприятно кольнуло мозг: голос моего жениха звучал так, словно он выполняет необходимые обряды, вместо обычного желания порадовать невесту. Только долг, долг, а не стремление угодить желанной женщине… Странность, которую я не могла объяснить.

Размышлять, впрочем, было некогда. Чем ближе подходил назначенный день, тем быстрее вертелся предсвадебный хоровод. Почти все население замка суетилось вокруг нас. Шились какие-то особенно пышные наряды, на кухне пекли, варили и жарили неимоверное количество пищи, замок украшался, будто на престольный праздник… Активность подготовки так меня настораживала, словно я вовсе не собиралась выходить замуж, а мечтала улизнуть из-под венца в самый последний момент.

Властитель не приехал на нашу свадьбу, отговорившись делами, но зато прислал своего Пастыря. Отец Уорвик собственной персоной величественно выплыл из возка, въехавшего утром одного из дней на двор Скай-Холла. На мой недоуменный взгляд он слегка поклонился, но ничего не сказал.

Обряд прошел, словно во сне. Я не только спала сама, но спали и все вокруг меня: отец Уорвик, произносящий положенные слова, глядя куда-то мимо нас, Робби, застывший рядом, точно каменная глыба, Джонни и Марго, почти слившиеся с темными стенами замка…Все спали и видели общий сон. Я едва заметно усмехнулась: «Сон про то, как никому неизвестная леди сочетается браком с благородным господином, и никому неведомо, чем обернется сей союз…» Однако сон продолжался, и все вокруг, точно под гипнозом, застыли, глядя на нас.

Я не очень вслушивалась в речи святого отца. Понятно, что он может сказать: «…принадлежать друг другу в здравии и в болезни, в жизни и в смерти…быть единым духом и единой плотью…что соединил Господь, человек да не разлучает…» В общем-то, мне было все равно. Но я ни за что не стала бы единым целым с Робби Мэнли — даже ради спасения своей души. Я просто не могла, хотя, казалось бы, не имела выбора.

— Скрепите свой союз поцелуем, дети мои, — почему у святого отца такой скептический тон, или мне только кажется…

Я покорно подняла голову, и прикрыла глаза. Губы Робби коснулись моих губ, и я внезапно поняла, что назад хода нет. Событие произошло, и мне предстоит до самого финала расхлебывать его последствия. Я чувствовала себя как человек, внезапно выдернутый из очень глубокого сна. «Тебе предстоит быть осторожной, дорогая моя, — прозвучало в мозгу свадебное напутствие самой себе, — Осторожной и бдительной. Смотри, не потеряй головы от семейных радостей».

Напутствие было своевременным, однако лучше, если бы его кто-то произнес вслух. Но немногочисленные присутствующие произносили одни лишь поздравления, пожелания многих лет нашему браку, многих детей моему чреву, многих побед моему мужу… Я едва умом не тронулась, выслушивая всю эту ересь: столько обязательной чепухи было для меня слишком.

С началом свадебного пира события окончательно вышли из-под контроля. Новобрачная, в которой я совершенно перестала узнавать себя, принимала новые поздравления, что-то отвечала, покорно кивала на слова своего мужа и господина, и словно никак не могла выйти из игры, затянувшейся слишком надолго. Я осознала себя как личность, лишь усевшись за стол и приступив к свадебному пиру. Еда подействовала отрезвляюще, а вино вообще почти вернуло здравый рассудок — обратное действие, которому я только обрадовалась.

«М-да, свадьба пела и плясала», — констатировала я мысленно, озираясь по сторонам. Главный зал Скай-Холла, и в будни довольно чистый и ухоженный, этим вечером сверкал совершенно несредневековой чистотой. Кто-то из армии слуг (натасканных, надо сказать, отменно), отскреб копоть со стен возле очага, и развесил всюду гобелены. На гобелены я пялилась с особенным любопытством. Образцы ткацкого искусства попадались мне раньше только в музеях, и все они, как на подбор, были бледными и выцветшими. Казалось, довольно слабого усилия, чтобы они рассыпались в прах. То, что висело по стенам Скай-Холла, не имело ничего общего с ветхими историческими ценностями. Эти гобелены переливались глубокими и яркими красками, причем оттенки безукоризненно дополняли друг друга. Мягкая поверхность шерсти и отлив атласных нитей создавали уникальный эффект объемного изображения. От порывов сквозняка из окон гобелены колыхались, и тогда изображение оживало. В неизвестном направлении мчались всадники, вокруг них изгибались в прыжках мускулистые собачьи тела, я даже, как будто, слышала звук охотничьего рога.

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, но звуки не исчезли. Пришлось покинуть уютный гобеленовый мирок и возвратиться к суровой действительности. Оказалось, в замке намечается концерт. Прослышав (уж не знаю, из каких источников), что у нас свадьба, к нам нагрянули бродячие комедианты. Однажды я поинтересовалась, как давно эти прародители современной богемы пустились в свое бессрочное путешествие, и не смогла получить ответа. Во всяком случае, теперь я узнала, что к моему появлению в средневековой Англии они уже вовсю колесили по окрестностям.

Их было всего четверо, но шума они создавали на целый струнно-духовой оркестр. При этом каждого музыканта нечто неуловимое роднило с его инструментом. Рыжий мужик прижимал к груди нечто напоминающее лютню. Свои прозрачные песенки распевала флейта в руках молчаливого парня. Черный, как безлунная ночь, цыган средних лет виртуозно жонглировал бубном, и бубен в его руках, поистине, творил чудеса. А у самой стены могучий краснощекий детина грубо терзал волынку, и она протяжно стонала под его толстыми пальцами.

Я обратилась в слух. Если и было что-то, способное по-настоящему меня порадовать, это средневековая музыка. Мало того, что я вообще ее обожала, так совершенно случайно мне попались настоящие профессионалы, и, стало быть, меня ожидало поистине королевское удовольствие.

Вскоре начались танцы, в которых я поучаствовала с преогромным удовольствием. Танцевать я любила, и, как правило, справлялась с этим занятием без труда. В танцах Средневековья я смыслила мало, однако надеялась не слишком опозориться за счет чувства ритма и приличной пластики. Величаво двигаясь по залу, я размышляла о музыке. Не так уж она отличалась от более поздних мелодий. В то же время в ней слышалось нечто совершенно особенное. Она показалась мне ясной и бесстрастной, словно разум монаха-отшельника, и одновременно завораживающей, как заклинания языческого шамана. Рисунок мелодии повторялся снова и снова, и мои движения делались все свободнее. Я чувствовала себя потрясающе уютно, двигаясь в этом простом монотонном ритме.

Примерно к третьему танцу я почувствовала, что получается уже неплохо. Еще через пару танцев вообще перестала задаваться вопросом о качестве своих телодвижений. Я просто отдалась ритму мелодии, не забывая одновременно стрелять глазами по сторонам.

Оглядеться и вправду стоило. Я совершенно позабыла, что из женщин в зале находимся только мы с Марго, и нас окружает толпа чрезвычайно нами заинтересованных мужчин. Пора было сменить род занятий, пока молодожен не приревновал законную супругу. Я воспользовалась паузой в танцах, и подошла к музыкантам. Надо отдать должное, они отнеслись ко мне с отменным вежеством.

— Что угодно леди новобрачной? — полюбопытствовал лютнист, почтительно наклоняясь к самому моему уху.

— Я хотела бы развлечь гостей пением, — неуверенно произнесла я.

Я и сама хорошенько не знала, в самом ли деле так хочу петь. Просто пора было поучаствовать в ситуации — любым способом, и пение оказалось не хуже других.

— Что вы исполните, госпожа? — с готовностью спросил он, настраивая лютню, и не переставая внимательно меня разглядывать.

— Тебе незнакома эта песня, — заявила я.

— Какая же? — он продолжал настаивать, и я решила рискнуть.

Если параллели продолжат преследовать меня, то…

— Романс о Рико Франко.

— Конечно, благородная госпожа, прекрасный выбор, — он еще и похвалил меня, подумать только, и заговорщически подмигнул, словно именно с этой песней у нас обоих были связаны общие воспоминания.

Зазвучавшая мелодия отличалась от музыки для танцев, как жаркий полдень отличается от зимнего вечера. Она требовала к себе внимания, умоляла о чем-то, грозила и проклинала, и ни на секунду не оставалась равнодушной. Когда она зазвучала, я поняла, что снова придется спешно применяться к обстоятельствам. Мелодия была куда более быстрой и страстной, чем я рассчитывала. Она совершенно точно указывала мне мое место. «Ты всего только произносишь в лад со мною пустые человеческие слова, смотри же, не испорти наш общий труд», — жарко шептала мелодия, и я очень старалась ее не разочаровать. Это была магия совсем иного рода. Я поймала себя на том, что мечтательно улыбаюсь, произнося трагические стихи.

Охота, идет охота,

Охотничьи трубы трубят,

Не удалась охота,

Пора повернуть назад.

Под вечер сбились с дороги,

Не знают, куда идти.

Дивный, старинный замок

Встает у них на пути.

Я оглядела слушателей, и осталась довольна: на их лицах читалось искреннее, неподдельное внимание. Еще бы, у них было слишком мало развлечений, чтобы не ценить те, что имелись. Даже мои вокальные данные никого не интересовали: я не фальшивила, и довольно.

В замке — прекрасная дева,

В любви ей клялись своей

Семь благородных графов,

Семь графов и пять королей.

Грустит прекрасная дева,

Глаза ее полны слез.

Доблестный Рико Франко

Ее поутру увез.

Однако едва я взглянула на Марго, поняла, что ей совсем не радостно слушать мои песнопения. Романс слушала вовсе не она, а какая-то совершенно незнакомая мне девушка. Ее глаза блестели от непролитых слез, губы были плотно сжаты, и на высоких скулах полыхал яростный румянец. «Вот это вхождение в образ», — позавидовала я. Она не просто заняла место Арианы Локвуд, она ею стала, и ее боль и горе переживала, как свое.

'Скажи мне, о ком ты плачешь?

Отца зовешь своего?

Если о нем ты плачешь,

Ты не увидишь его.

Скажи мне, о ком ты плачешь?

Братьев зовешь своих?

Мною они убиты,

Ты не увидишь их.'

Я боялась взглянуть на нее еще раз. Простая мысль крутилась в моей голове: она знает, чем закончится романс, и находит в нем аналогии со своей ситуацией. Черт, она и в самом деле собиралась не только отыскать убийцу Локвудов, но и покарать его безо всякого суда и следствия!

'Не об отце я плачу

И братьев не стану звать,

Мне шлейф мой мешает длинный,

Нужно его убрать.

Остер ли клинок ваш, рыцарь,

Чтоб шлейф мой разрезать мог?'

И Рико Франко с поклоном

Протягивает клинок.

Кинжал ему в грудь вонзила

И не отвернула лица.

Так отомстила дева

За братьев и за отца.

Никаких аплодисментов я, понятно, не заработала. В наступившей тишине чересчур громко прозвучал голос моего нареченного супруга.

— Женщины забрали себе слишком много воли, — саркастически улыбнулся Робби, — Хитрые дьявольские создания — вот что они такое. Ни один мужчина на этом свете не опровергнет моих слов. Послушайте одну историю, и вы тоже согласитесь со мной. Благородный воин вернулся из похода раньше, чем его ожидали. В окне башни горел огонек свечи, — должно быть, жена молилась Господу за супруга. Однако когда он въехал во двор, огонек погас, и замок казался спящим. Мало этого — двери оказались запертыми. Сколько он ни колотил в двери, никто не пустил его за порог. Доблестный муж пребывал в недоумении, но он удивился бы еще больше, если бы увидел, как через крепостной ров переплывает незнакомый ему мужчина. Миновало несколько долгих мгновений, и на пороге показалась супруга благородного лорда. «Входите, муж мой! — сказала она, — Не понимаю, отчего это вы подняли такой шум? Двери открыты — глупо стучаться в открытые двери». В самом деле, она ведь ждала его! Но откуда женщине знать, когда закончится война, и супруг возвратится домой?..

Мужчины одобрительно загомонили. Видно каждый хоть раз да примерял на себя сходную ситуацию.

— Анна, поведай нам что-нибудь тоже, — предложила Марго, дружески тронув меня за плечо.

Поистине, она стремилась продемонстрировать все мои таланты. Мне захотелось произнести вслух цитату из анекдота, насчет того, что «я еще и на машинке…», но я благоразумно воздержалась, зная, что меня совершенно точно неправильно поймут. Вместо сомнительного анекдота в моем распоряжении имелась крымская легенда, которая вполне могла сойти за сарацинское народное творчество. И сюжет был как раз кстати: к вопросу женского свободомыслия. Я позлорадствовала про себя, но вид приняла смиренный и произнесла:

— Слушайте, добрые господа. Я поведаю вам историю, что случилась в незапамятные времена. 'Множество камней на сарацинской земле. И была из камня сложена крепость. Владела этой крепостью девушка, звали ее Лайла. Сильная была девушка, гордая, не знало жалости ее сердце. Глаза у нее были черные, как посмотрит на кого во гневе — от человека того один пепел остается. Лучше на такие глаза и вовсе не попадаться.

Никогда никого не боялась Лайла, совсем как мужчина, и далеко шла о ней слава. Нутро, однако, красавица имела женское. Никогда не любила, и любить не хотела, а нутро говорило ей — полюбишь. И пожелала она однажды стать мягкой, как все женщины. А не смогла. Тогда сказали ей:

— Иди вниз под гору, к источнику. Там такая вода есть, что самый крепкий, самый сильный человек мягким становится, если искупается в той воде.

И решила Лайла: «Пойду выкупаюсь, узнаю, как это — жить настоящей женщиной». И пошла.

А напротив источника стояла другая крепость, и жил в ней юноша. Глаза у него были голубые, словно горные озера, волосы белые, шаг мягкий, как у кошки. Но никто не знал, что глаза его могут быть, будто два меча в сильных руках. Никто не знал, что если в гневе юноша посмотрит, то снесет взглядом голову с плеч врага.

Увидел юноша, что пришла к источнику прекрасная девушка, и спустился к ней вниз.

— Уходи, юноша, — сказала Лайла, — Эта вода моя.

— Что ты, девушка, эта вода всегда была моей. Уходи ты.

— Как смеешь ты приказывать мне? Разве не знаешь, кто я? Мне никогда еще никто не приказывал.

— Я не приказываю — прошу. Уходи, потому что вода эта моя.

— Скажи это еще раз, и я посмотрю, как ты сгоришь на глазах моих.

— Попробую.

И тогда она гневно посмотрела на юношу, но тот не дрогнул. Он поймал взгляд черных глаз, и спрятал в своем сердце. И в первый раз полюбил.

— Слушай, красавица, — задыхаясь, проговорил он, — иди ко мне в крепость. Теперь я тебя знаю — ты соседка моя. Идем ко мне, и я сделаю тебя своей женою.

— Сделаешь? — совсем разгневалась Лайла, — Уйди от воды!

— Зачем? Я не уйду, лучше ты иди ко мне в крепость.

И он подошел к ней еще ближе.

— Оставь мои руки! — крикнула Лайла, когда он сильно сжал их.

И она ушла от источника. А потом наверху у себя рассердилась, сильно рассердилась!

Позвала гордая Лайла слуг и сказала:

— Идите и скажите, пусть поклонится мне, и я, так и быть, возьму его себе в мужья.

Они пошли и сказали:

— Господин, наша повелительница сказала, что она берет тебя в мужья. Иди к ней в крепость.

— Вы говорите, берет? — засмеялся юноша, — А я не лошадь. Пускай сама придет ко мне, если хочет.

— Так, — сказала в бешенстве Лайла, выслушав ответ, — Я все-таки заставлю тебя прийти.

И велела бросать камни в овраг. И сама бросала камни. По-разному бросала: со злобой бросала и с нежностью бросала. Забросала овраг и стала ждать…

А через овраг, наполненный камнями, шли два маленьких человечка: девочка и мальчик. Девочка шла навстречу мальчику и говорила:

— Какие злые люди забросали овраг камнями. Там внизу были такие красивые цветы!

А мальчик говорил сердито:

— Там внизу жили барсуки, и я ходил на них смотреть. Зачем закрыли их норы? А ты куда идешь? — спросил он девочку.

— Так, гулять.

— Идем к нам в крепость.

И дети весело побежали в крепость.

Лайла смотрела им вслед и думала: «Что ж, и я так пойду, как ребенок? Ни за что.»

Долго терпела Лайла, а потом пошла. Шла, пошатываясь, и губы ее что-то шептали. Закрывала свое лицо руками и опять шла. И пришла в крепость.

В воротах встретил ее юноша.

— Пришла? — спросил он.

— Пришла, — ответила угрюмо Лайла.

— Значит, любишь?

— Люблю, — сказала Лайла.

А потом подняла руку и в самое сердце кинжалом ударила юношу.

— Люблю, — еще раз сказала она.'

Я замолчала, и только тогда поняла, какая тишина стоит вокруг.

— Господь милосердный! — с усилием произнес Робби, и по-моему, собрался перекреститься, — Какая жестокая история! Надеюсь, ты сама никогда не…

— Нет, — надеюсь, мой смешок был не слишком равнодушным, — Я не имею привычки разить кинжалом тех, кого люблю. Вы это хотели узнать?

Он кивнул, сглотнув слюну.

Боже, если бы даже я и была столь кровожадна, все равно ему ничто не угрожало. Неужто он и в самом деле думал, что я люблю его? Странно, ведь до сих пор мне удавалось ускользать от разговоров о чувствах. Вообще, зачем он хотел этого? Не потому же, что просто привык всегда получать желаемое…

Дабы разрядить обстановку, Джонни велел музыкантам снова начинать музыку. Тихонько постукивая бубном о ладонь, к нам подошел цыган.

— Пой для моей госпожи, — повелительно провозгласил Робби, с превеликим тщанием выговаривая слова.

Я отвернулась. В общем, все развивалось по схеме, уже мне знакомой. Через несколько кубков выпитого вина мой свежеиспеченный супруг начнет буянить, прицепившись к кому-нибудь из-за пустяка. Некоторое время пройдет в молодецком побоище, после чего стороны выпьют мировую и сообща свалятся под стол. Джонни посмеется, и назидательно изречет что-нибудь о мужах, не умеющих потреблять хмельную влагу… И до утра наступит затишье.

Пока я рассуждала о печальных последствиях бытового пьянства, цыган мерил всех нас равнодушным взглядом. Ему не было никакого дела до этих тяжеловооруженных мужчин, что запросто могли прервать течение его жизни. Он совершенно не интересовался нашими проблемами, свадьбами, любовями и ненавистями. Он как никто в этом мире походил на инопланетянина, мыслящего другими категориями и совершенно непохожего на нас.

— Я спою для твоей госпожи, благородный лорд, — кивнул он, останавливая на мне тяжелый темный взгляд.

Прочие музыканты даже не пытались аккомпанировать этой странной песне, и она сопровождалась лишь глухими ритмичными ударами бубна. Удары звучали все чаще, удивительно оттеняя вкрадчивый тенор цыгана.

Цыгане к замку пришли всемером.

Как странно они запели!

Так песня жгла, так нежна была,

Что встала графиня с постели.

Она к цыганам сошла во двор

Под бубна глухие удары.

Цыгане прельстились ее красотой

И сотворили чары.

Ей дали цыгане съесть имбиря,

Ореха мускатного дали,

Взамен семь перстней графиня дала,

Каких они ввек не видали.

Вернулся граф к любимой жене

Верхом и в доспехе бранном,

Но верный слуга ему сказал:

«Графиня ушла с цыганом».

'Седлайте живей гнедого коня,

Гнедой вороного обскачет.

Еще до заката узнаю я,

Где леди бездомная плачет'.

'Поедем домой, любовь моя,

Вдвоем по горному склону.

Я на мече моем клянусь,

Что пальцем тебя не трону'.

Сущая ерунда, не стоило верить ему ни на грош! «Знаем мы эти штучки, — мысленно возмутилась я, — Он заставит ее вернуться этими фальшивыми посулами, а затем весь остаток жизни не переставая будет попрекать изменой…» Но героиня романса не поддалась на провокацию муженька.

'Мы вместе ездили через поток,

И в замке была я хозяйкой,

А нынче поток перейду я вброд

С цыганской бродячей шайкой.

Мы в мягкой постели спали вдвоем,

Верны супружеской чести,

А нынче я в углу на золе

Засну с цыганами вместе.

По замку в сапожках ходила я

Из тонкой кожи испанской,

По вереску в грубых башмаках

Пойду я с ватагой цыганской.

Но любит меня мой Джонни-цыган,

И я люблю его тоже.

И мне один его поцелуй

Всех замков в мире дороже'.

Внезапная упертость неведомой средневековой леди немало меня позабавила. Хотя, с другой стороны, ее же заколдовали… Поскольку меня никогда никто не пытался приворожить, я как-то мало верила в эффективность этих чар. Однако баллада говорила и о другом. О возможности изменить судьбу настолько, чтобы не возвращаться к прежней жизни ни за что и никогда.

По стенам плясали жаркие огненные блики, и этот отраженный жар казался мне почти непереносимым. Не знаю почему, возможно, от выпитого вина, или после многих танцев, но щеки мои горели возмутительным алым румянцем.

Молодожен совершенно оставил меня в покое, предавшись рукопашному бою с братцем, Марго упоенно выплясывала с кем-то из гостей, отец Уорвик снисходительно наблюдал общее веселье, и на меня никто не обращал внимания. Не успела я тихо порадоваться свободе, как за моим плечом прозвучал чей-то монотонный шепот:

— Ты совсем не помнишь меня, Анна, или не хочешь вспоминать?

От неожиданного вопроса я вздрогнула, но оборачиваться не спешила, сама не зная, почему. Голос меж тем зазвучал снова. Он закручивал какую-то свою, неведомую мне, интригу, искушал некими неизвестными пока соблазнами — неторопливо и мастерски. На секунду мне мучительно захотелось, чтобы в игру вступил новый персонаж — персонаж, перед которым я не смогу устоять. Потому я так не хотела обернуться — мне казалось, я не перенесу разочарования.

— Ты не помнишь, — предположил голос, — потому и не смотришь на меня. Боишься разочарования? Доселе ты не считала, что я могу разочаровать тебя. Да и не к лицу благородной даме страшиться неведомого. Смелее, Анна, взгляни на меня, — как знать, может быть, тебя обрадует то, что ты увидишь…

Как ни грустно было расставаться с мечтой, но этот голос не нравился мне. Он не напоминал решительно ни о чем, и не соблазнил меня, — я просто никогда раньше его не слышала, только и всего. Пока я анализировала свои чувства, голос предпринял новую атаку на мои несуществующие воспоминания.

— Были времена, — лукаво произнес он, — когда ты летела ко мне, точно бабочка на огонь. Теперь же огонь камина привлекает тебя куда больше…

— Бабочки живут недолго, — выдала я первое, что пришло в голову, — А те, что спешат на огонь — и того меньше.

Поборола свое неудовольствие — и обернулась. В общем-то, ничего особенно страшного я не увидела. Просто флейтиста, который следил за мной с чувственной усмешкой, сделавшей почти красивым его бледное лицо.

— Ты не помнишь, — констатировал он еще раз.

— Не знаю, — возразила я.

— Вернее сказать, не хочешь помнить, — уточнил он, не переставая ухмыляться так победоносно, точно его власть надо мной была безраздельной, — Но стоит тебе только…

Видно, лицо мое сделалось таким напряженным, что подоспела подмога.

— Ты хочешь узнать что-то у благородной госпожи, парень? — тихо спросил сэр Эллиот, остановившись рядом с нами.

— Я… — усмешку мгновенно смыло с лица музыканта.

— И сдается мне, она не хочет отвечать на твой вопрос.

Тон моего защитника нисколько не был угрожающим, однако флейтист предпочел ретироваться с поля нашей с ним незримой битвы.

— Прошу извинить меня, леди, — низко кланяясь, испуганно произнес он, — Должно быть, я обознался. Прошу вас, не держите на меня зла. Я всего только…

— Ты слишком разговорчив, — сэр Эллиот сделал всего шаг к парню, но тот, не посмев договорить, быстро отошел от нас.

Я окончательно пришла в себя, и тут же почувствовала раздражение.

— Между прочим, — объявила я, с явным намерением выместить злобу, — иногда женщины тоже могут постоять за себя.

— Знаю, — согласился сэр Эллиот без тени сарказма, — но лучше, если за них заступится мужчина.

— Предоставьте мне решать, господин, когда я нуждаюсь в помощи, — феминистка, кошмарное существо, буквально лезла из меня наружу.

Мой собеседник, к счастью, не заметил ее появления. В его времена таких женщин попросту еще не было.

— Если вы хотите остаться одна, нужно только сказать об этом. Я не хотел быть навязчивым, — констатировал он и, слегка поклонившись, удалился.

Я опустилась в кресло, совершенно не будучи уверена, что поступила правильно. В конце концов, может, и вправду Анна, которую я замещаю, была прежде влюблена в музыканта, чья флейта так сладко пела свои песенки. И сэр Эллиот ни в чем не провинился, кроме как в желании защитить меня от разговоров с неподходящими персонами… Феминистка спряталась куда-то вглубь моего организма, и я искренне недоумевала, с чего так разошлась.

Тем и закончился этот бесконечный денек. Я едва успела выхлебать кубок вина, не чувствуя вкуса, как Марго потащила меня в спальню. На ходу она командовала Мэгги, которая следовала в кильватере нашей маленькой процессии:

— Разденешь ее, облачишь в рубашку, ту, помнишь, что я показывала? Потом дашь знак мне, и я позову мужчин. Поняла?

Мэгги молча кивала.

Мы влетели в комнату, и указанная рубашка оказалась на мне почти мгновенно, и я услышала условленный стук, и в помещение ввалились мужчины, единственным трезвым лицом из которых был отец Уорвик. Он тут же деловито принялся благословлять брачное ложе. Прочие бессмысленно таращились на меня. Прошло несколько минут, прежде чем Робби выговорил заплетающимся языком:

— Оставьте меня с моей женой. Пора мне насладиться…

Закончить фразу он уже не смог. Тем не менее все послушно вышли прочь.

Робби повернулся ко мне. До сей минуты мне казалось, что он чудовищно, мертвецки пьян. Однако его объятие было абсолютно трезвым и очень сильным. Даже его шепот был трезвым:

— Я так долго желал этого, леди. Теперь ты не прогонишь меня.

— Нет, — так же тихо прошептала я, — Не прогоню.

Наша первая ночь пролетела быстро, быстрее не бывает. Вот только что, кажется, мы предавались любовным сражениям, и складки балдахина мелькали над моим запрокинутым лицом…И уже темнота стала понемногу бледнеть, Робби заснул беспокойным сном, а я разглядывала его со странной нежностью. Ни единой мысли не было в моей голове. В ней звучали только слова моего нареченного супруга, которые он пробормотал, засыпая:

— Мы одной крови с тобой, леди, — ты и я. Что бы ты ни думала об этом, я знаю, что прав.

— Тоже мне, Маугли, — прошептала я, рассматривая его почти детское во сне лицо.