9. Смертельное оружие

Вернувшись из этого путешествия, я с легкостью могла бы создать целую галерею интереснейших мужских типажей. В современном мне мире многие из них просто перестали существовать, а другие изменились до неузнаваемости, к великой моей печали. Так что я с удовольствием коллекционировала их здесь, чтобы сохранить в памяти и вспоминать время от времени.

В свите Властителя таких мужчин тоже хватало. Все они были по-своему хороши, но самым интересным оказался местный «глава госбезопасности». До сих пор он ничем не привлекал к себе моего внимания, хотя, безусловно, заслуживал его. Теперь же, хотела я того или нет, но он был рядом. Видимо, о моей защите решили заботиться особо, хотя вокруг и без меня было достаточно персон, достойных личной охраны. Можно подумать, сам Властитель совершенно не нуждался в самом преданном своем слуге…

Сэр Эллиот принадлежал к редкостному типу мужчин, которые сами творят события, вместо того, чтобы покорно идти у них на поводу. Его внешность, впрочем, ни о чем подобном не говорила: это был среднего роста и средней наружности человек. Никакой особой мощи, ничего подобного в его фигуре не отыскал бы и самый придирчивый зануда. Только вот глаза…Глаза оказались предателями, и выдавали сэра Эллиота с головой. Заглянув в них хоть однажды, любой понимал, что между этим человеком и смертью нет никакой преграды: сэр Эллиот хладнокровно отправлял к ней в объятия всех, кого было необходимо, но только лишь оттого, что и сам в любой момент готов был встретиться с нею наедине. Он не боялся смерти, и находил ее столь же естественным состоянием, как и всякое другое. Но он не был убийцей, ибо никогда не получал удовольствия, отправляя кого-либо на свидание с костлявой красоткой.

— Так сложились обстоятельства, — бесстрастно объявлял он, умалчивая о том, что сам эти обстоятельства и создал.

Ничто не могло поколебать устойчивость его личного миропорядка. Служба у Властителя тоже входила туда — как самая непоколебимая часть.

Сэр Эллиот был неуловим и незаметен, однако лишь до той поры, пока не наступала пора действовать. И как только приходил его час, он менялся почти до неузнаваемости. Его стремительная тень мелькала сразу повсюду, властный голос звучал одновременно со всех сторон, и все со страхом расступались, давая ему дорогу, ибо твердо помнили, сколь опасно становиться на его пути.

Но снова наступали времена затишья, и сэр Эллиот снова превращался в незаметного господина с тусклым голосом и обыкновенным лицом. Глаза, правда, как и прежде, выдавали его.…Но никто не смел смотреть ему в глаза.

Я была от него просто в восхищении. Это средоточие умений, необходимых для службы безопасности, обладало, вдобавок, еще и свойством идеально маскироваться под существо незаметное и безвредное…Потрясающая способность, которой я отчаянно завидовала. Однако предпочитала держать свое восхищение при себе.

Мне казалось, когда мы находимся на одной территории, я постоянно чувствую на себе его взгляд. Но стоило мне повернуться в его сторону, выяснялось, что он стоит ко мне спиной. Едва я оставалась одна, мне чудилось, что за мной следует его бесшумная тень. Но стоило мне остановиться, выяснялось, что тень исчезла, либо ее и вовсе не было рядом. Весь этот «тайный полицейский надзор» я относила на счет профессиональной деятельности сэра Эллиота. Но снова ошиблась, — в который уже раз.

Ошибалась я и в том, что считала его сверхчеловеком. Ничто человеческое не было ему чуждо — мне пришлось в этом убедиться на следующее же утро после возвращения.

Я прохаживалась по галерее без единой мысли в голове, когда за мной пришла Дара.

— Идем со мной, леди, — по обыкновению негромко произнесла она, — Мне нужна твоя помощь.

Мы проследовали в крыло замка, которое я никогда не посещала — там размещались воины Властителя во время его посещений Скай-Холла. Рядом с одной из комнат Дара, понизив голос, сообщила:

— Сэр Эллиот болен. Простудился под вчерашним дождем, и сейчас слишком плох для этого простого недуга.

— Не представляю, чем я могу помочь ему, хотя сочувствую, конечно… — пробормотала я, переступая порог.

Первой моей мыслью было, что мы ошиблись дверью, и это вовсе не спальня сэра Эллиота. Между метавшимся в жару человеком и смертельным оружием Властителя не было ничего общего. Я даже зажмурилась, стараясь отогнать еще одну странную мысль: их просто подменили, и передо мной вовсе не сэр Эллиот, а какая-то безвольная, неживая кукла.

— В нем нет жизни, ты права, чужестранка, — послышался из-за моей спины приглушенный голос Дары.

— Неужто не осталось ни капли? — почему-то тоже шепотом испуганно спросила я.

— Он в беспамятстве. Когда он владеет собой, его держит на этом свете чувство долга и преданность своему господину. А сейчас никто не может приказать ему, и он сам в том числе.

— И ты не можешь ему помочь? — я называла Посвященную на «ты», замучавшись определять ее истинный возраст.

Она не возражала против такой фамильярности, и откликалась на мое обращение даже с некоторым удовлетворением. Возможно, именно так мне и следовало себя вести.

— Нет, помочь ему я не в силах. Помочь ему могла бы ты, госпожа…Если была бы на то твоя воля.

Я насторожилась. Начав с такого вступления, потом обычно требуют больших жертв.

— О чем ты? — поинтересовалась я, стараясь скрыть беспокойство.

— Ты должна лечь с ним, как жена с мужем, госпожа, — просто объяснила Дара, — Ты ведь вдова, и твоей чести это не нанесет большого урона, даже если об этом и станет известно. А ты — тот дар от жизни, который он мечтает получить. Ну что, ты согласна? У нас мало времени: к рассвету он должен оставить этот мир.

Вот черт! Не хватало еще мне выступить в роли лекарства от смерти, пусть и такого изысканного. Я принялась рассматривать распростертое передо мной мужское тело, лихорадочно соображая, как выйти из затруднительного положения. Гуманист во мне отчаянно громко требовал пожертвовать ложным стыдом во спасение жизни сэра Эллиота. Здравый смысл молча крутил пальцем у виска. От всего этого у меня мгновенно разболелась голова.

Я тупо взирала на своего потенциального «пациента», бессознательно отмечая мельчайшие детали его облика: прядь волос, пересекавшую лоб, причудливую паутину шрама с правой стороны груди, маленькую татуировку на предплечье… А потом сильные мышцы, широкие плечи, узкие бедра, и еще… Мои щеки вспыхнули от мгновенно наступившего и очень острого чувства стыда: я все-таки пожелала сделать то, о чем меня просила местная колдунья.

— Я исполню свой долг, — произнесла я пересохшими губами, с невероятным трудом поднимая глаза на Дару.

В ее взгляде светилось понимание и удовлетворение.

— Это благородный поступок, что бы вы сами не думали об этом, госпожа, — тихо сказала она, покидая покои.

Шелест ее юбок, который я не расслышала бы вовсе, будь в здравом уме и твердой памяти, на этот раз подействовал на меня, как скрежет железа по стеклу.

Нетвердой походкой я преодолела расстояние до постели, присела на самый ее краешек, и неуверенно положила руку на его пылающий лоб. Говоря по правде, я плохо представляла себе, что должна делать. Не хватало мне хладнокровия профессионалки любого сорта, готовой заняться любовью хоть с трупом, если на то есть веские причины. Я могла бы долго еще восседать возле тела сэра Эллиота, охраняя наше общее целомудрие, но тут «случилось странное».

Еще секунду назад моя рука покоилась на его пылающем лбу, и оба мы напоминали скульптурную композицию на одну из библейских тем. Что-нибудь о добрых самаритянках, о которых я, по правде говоря, ничего не знала.

Но в мгновение ока его горячее тело выметнулось из влажных простыней, руки судорожно обвили мои плечи, и отступать стало поздно. Впрочем, я и не хотела отступать.

Страсть выкачивала из его раскаленного тела остатки сил, подобно могучему насосу. Попав в эту энергетическую воронку, я не могла уже сопротивляться. Его жар разливался по моему телу, делая его таким тяжелым, словно оно было из свинца. Вроде бы даже разум мой совершенно отключился, не желая принимать участие в столь явном безумии. Хорошо было разуму: сама-то я превосходно ощущала все до последней детали. И чувствовала себя глупой похотливой кошкой, невесть как угодившей на праздник исполнения чужих желаний, да еще в качестве главного подарка.

Когда сокрушительный приступ общего безумия миновал, мне показалось, будто я едва выбралась из самого эпицентра тайфуна. Не находя ни грамма сил, даже на то, чтобы встать и уйти, я лежала рядом с «пациентом». Надо сказать, рецепт Дары оказался столь же действенным, сколь и простым. Сэр Эллиот дышал ровно, лихорадочный румянец сполз с его скул, и вообще он выглядел куда здоровее, чем до нашего «сеанса групповой терапии». Да и я, в целом, не могла пожаловаться на развитие событий.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уйти, — сама себе разрешила я, бесшумно сползая с постели.

Только чудом можно объяснить то, что ни единая живая душа не встретилась мне на пути до моей спальни. У меня возникло чувство, что я осталась одна среди темных холодных стен, и никто не разделит со мною мое одиночество.

— Ты просто подстилка, леди, — презрительно произнесла я в собственный адрес.

На мой голос откуда-то сверху спланировала мохнатая тушка летучей мыши, едва не задев меня тонким крылом. Поежившись, я юркнула за дверь, и нырнула под одеяло. Озноб, колотивший меня, медленно отступил, и я провалилась в густую, как патока, черноту сна без единого сновидения. Пробуждение было отвратительным. Будто пьяница, поутру вспоминающий, что он натворил во хмелю, я была во власти воспоминаний о вчерашнем. Машинально я выползла во двор и двинулась в единственное свое укрытие.

Я едва успела спрятаться в своем садике, чтобы не разрыдаться прямо посреди двора, на глазах у потрясенной публики. Тяжело плюхнувшись на каменную скамью, я предалась горьким раздумьям. В который уже раз я совершенно не могла себя понять. Ведь если рассудить здраво, ничего особенного не произошло, и эта ночь ни к чему не обязывала меня…Напротив, я сделала все, что смогла, ради спасения человеческой жизни, пусть и не вполне обычным способом, но…Мне было так мерзко, точно я совершила не благое деяние, а несусветную подлость.

Слегка отдышавшись, и пустив маленький потоп злых слезинок, я поняла, наконец, причину собственных страданий. Мне угрожало нечто куда худшее, чем моральное осуждение общества. А именно — разборки с безнадежно влюбленным. Как раз то, чем меня можно было вконец вывести из себя.

— Уж эти страсти! — с отвращением выговорила я, — Эти страдания!

Стукнула кулаком по скамье, и тут же взвыла от боли — скамья была каменная.

Увы, это были не последние мои слезы. Если бы знать, из-за чего мне больше захочется пореветь, можно было бы составить расписание. Но ни за что на свете я не могла принять ни единого решения, а потому слезы появлялись стихийно, и довольно часто. Неотвратимо наступала пора брать себя в руки, поскольку мое состояние начали замечать обитатели замка. И не только замечать, но и комментировать вслух.

— Вы плохо спите в последнее время… И часто плачете, — первым задумчиво отметил сэр Эллиот.

Смотрел он при этом куда-то в сторону, и вид имел растерянный и печальный. Сама того не заметив, я заставила его отступить от главного правила: не встревать в те события, которые его не касались. Впрочем, с моим появлением в этом мире никто не мог бы похвастаться, что есть события, не касающиеся его напрямую. Такова уж была моя способность становиться центром разнообразных ситуаций, благо, незаметных для взгляда историка, но зато очень чувствительных для обитателей тех эпох, которые я посещала.

Он подошел ко мне, когда прочие воины с громким гоготом отправились осматривать новорожденного жеребенка от какой-то особенно перспективной кобылы. Зала опустела, только я осталась посидеть у камина, переваривая обильный ужин. Едва его тень скользнула по камням стены, я поняла, что мне не избежать очередной «исповеди». Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять: его что-то изрядно угнетает.

Я же взирала на него еще и с тайным сожалением. Круговая оборона, которую он столь успешно держал до сих пор во всем, что почитал за непреложную истину, рушилась буквально на глазах.

— Надеюсь, — продолжал он между тем, — не я тому виною?

Я негромко фыркнула, еще надеясь обратить все в шутку:

— В чем же ваша вина, доблестный рыцарь? И есть ли вообще в чем-либо, совершенном с обоюдного согласия, чья-то вина?

— Есть, — совершенно серьезно кивнул он, будто не заметив моей веселости, — В том случае, когда один желает отдавать из жалости, а другой не имеет сил вовремя отказаться от слишком щедрого дара.

Увы, невзирая на возраст и опыт, сэр Эллиот плохо представлял себе, чем он меня соблазнил. Заниматься любовью со смертельным оружием, с человеком, который со смертью «на ты» — подобное искушение не смогла бы преодолеть ни одна женщина. Даже такая, как я. Не понимал он и другого: мой поступок не имел ничего общего с нежными чувствами. Но это была слишком жестокая для него правда.

— Мной двигала вовсе не жалость, — негромко заметила я, слегка обозначив голосом тень обиды, — Вот уж никогда бы не подумала, что вы такого низкого мнения о себе, сэр.

Он смотрел на меня, как на священный оракул, изрекающий непогрешимые истины. Надежда проделала в его броне едва заметную трещинку, которая все время увеличивалась.

— Я полагаюсь, — добавила я на всякий случай, — на ваше благородство.

— И напрасно, — неожиданно горько ответил он.

Резкий поворот нашей беседы как-то выбил меня из колеи.

— Что значит напрасно? — растерянно выговорила я, взирая на него, в свою очередь, в полном недоумении.

Не было ничего в этой эпохе (одно из первых усвоенных мною здесь правил), чем здешние обитатели дорожили бы больше, нежели собственной честью. И человек, вслух заявляющий об отсутствии этого качества, вызывал у меня, по крайней мере, удивление.

— Ни один из живущих под этим небом не может доверять клятвопреступнику и отцеубийце, — продолжал он лихорадочно наговаривать на себя.

Мое изумление медленно, но верно переходило в хроническую фазу.

— Вот с этого места, пожалуйста, подробнее, — потребовала я, забыв даже о правильном построении фраз.

…и следующие четверть часа бесповоротно тонула в его откровениях.

Сам черт сломал бы ногу во взаимосвязях, среди которых я так неосмотрительно запуталась. Сказать, что все жители средневековья были родней — значило не сказать вовсе ничего. Это были такие тесные, такие сложные и многогранные отношения, что выглядели они куда прочнее простого кровного родства.

Однако, семейственность отнюдь не мешала им отчаянно бороться между собой, ссориться, предавать и даже истреблять друг друга…По-прежнему чувствуя свою крепчайшую связь.

Сэр Эллиот стоял против меня навытяжку, точно отличник, отвечающий заданный урок, и говорил, говорил, говорил…

— Мой отец был последним таном-язычником в Северной Земле. И остался им до самой смерти, хотя дорого заплатил за свободу выбора.

— Как дорого? — мой вопрос был столь глупым, что я даже зажмурилась.

Но сэр Эллиот не заметил этой бестактности.

— Он заплатил жизнью. Хотя мог бы утратить заодно и честь. Мог, но не захотел. Вы не зря удивляетесь, добрая госпожа: я — не совсем обычный сын своего времени…и своего отца, если на то пошло. Когда Старый государь надумал передать власть сыну, молодым воинам показалось, что вместе с ним в Северные Земли придет время перемен. Так оно и было. Только вот перемены могли быть разными, к добру или к худу. А мы еще не умели отличать добро от зла. Нам казалось, что у власти окажется строгий, но справедливый правитель.

— Харизматичный новый лидер, авторитарная система правления… — пробормотала я себе под нос.

Политика, простейшие приемы, — жаль, что их сформулировали намного позже, чем жили все эти люди. Меня снова посетило редкое в последнее время ощущение, что я нахожусь среди призраков. Грустное чувство: театры теней с их смутными пьесами и не вполне живыми героями я никогда не любила. Как не любила и ощущение сна наяву, кошмарного сна, которому нет конца.

— Вы что-то сказали? — вздрогнул сэр Эллиот.

Только абсолютно непривычное сочетание слов могло вывести его из затянувшегося ступора, и то не наверняка. Я вздохнула. Вот уж что надоело мне хуже смерти — так это функции доброго исповедника, которые не возлагал на меня только ленивый. Деваться меж тем было явно некуда…

— Продолжай, — разрешила я, прикидывая, не построить ли что-нибудь вроде исповедальни, — Продолжай, добрый сэр.

— Мы пошли бы за новым государем в огонь и воду, но наши отцы думали иначе, — печально продолжал он, — Они были гораздо осторожнее нас, и меньше доверяли государю, кто бы он ни был. Мой отец и вовсе не верил ему, как не поверил бы никому, кто поклонялся другому богу. Христос не значил для него ничего — просто новый божок, песчинка по сравнению со старыми языческими богами. И он восстал против старого государя, да еще привлек на свою сторону нескольких стариков. Безнадежное дело он затеял, госпожа. Да и я сотворил такое, чего он от меня не ожидал. Я счел себя не вправе молчать, я принес бы в жертву не только родного отца, но и самого себя, лишь бы услужить молодому государю. Я все рассказал ему. Заговор раскрыли, участников казнили тут же, и я смотрел на казнь отца, и не было в моем сердце ни капли жалости. Мне казалось, я бесконечно прав перед лицом высшей справедливости.

Он стал так же беззащитен, как и любой из нас. Ничего не осталось от смертельного оружия, живого совершенного орудия убийства — бессильно уронив руки, рядом со мной стоял до смерти уставший от жизни мужчина. Мне захотелось взять его за плечи и хорошенько встряхнуть. Я бы так и сделала, если бы не опасалась вызвать новый приступ откровенности, о котором ему впоследствии не раз придется пожалеть. Впрочем, он не собирался останавливаться. Он не замолчал бы до тех пор, пока не посвятил меня во все дела минувших дней.

— Я ждал, что казнят и меня — хотя бы за то, что я был сыном своего отца. Я ждал смерти, но она не пришла за мной тогда. Она не пришла за мной до сих пор — нам все время что-то мешает встретиться лицом к лицу.

— Как же тебе удалось избежать казни? — не удержалась я.

— Молодой государь простил меня, — задумчиво сообщил сэр Эллиот, старательно избегая моего взгляда, — Сказал, что детей не карают за неверность отцов. Что у меня свой путь…Я был счастлив послужить ему. Тогда мне в самом деле казалось, что есть другой путь, кроме предательства. И что верность сюзерену важнее, чем верность своей крови. Я до сей поры не знаю, госпожа, так ли я ошибался.

— А старый государь? — я искренне старалась извлечь хоть малую пользу из этой бесконечной исповеди, — Что тебе известно о его гибели?

С трудом продравшись сквозь тьму воспоминаний, он поднял на меня глаза.

— Нет такого, что я мог бы утаить от тебя, госпожа. Я знаю об его гибели больше, чем кто-либо другой. Его гибель — моих рук дело, — и он принялся разглядывать свои ладони, как будто надеялся найти там объяснение своим делам.

Затаив дыхание, я ждала продолжения. Чем дальше, тем все более исповедь превращалась в захватывающую, мрачную историю.

— Я не получал прямого приказа от Властителя лишить жизни Старого государя. Только слышал чужие разговоры о том, что пора отдать власть в руки молодого и сильного человека, способного крепко держать власть. Слышал, что молодой государь не в силах терпеть двусмысленное положение при отце. Если глупца заставить молиться господу, он разобьет себе лоб, — эта пословица обо мне, леди. Молодой государь был моим богом — и раз я мог дать ему власть, убил бы ради этого сотню дряхлых, изживших себя стариков. Может, я и не поспешил бы творить зло, но Старый государь, даже созвав вассалов для присяги своему сыну, не торопился выпускать власть из рук. Решение пришло ко мне внезапно: надо было действовать. Я страшно гордился собой, и снова готов был принять смерть, но не раньше, чем освобожу дорогу к власти для молодого государя. Тихо я подкрался в ночи к покоям Старого государя, и услышал голоса. Старик спорил со своим сыном, и я не мог разобрать слов, но хорошо слышал ненависть в их голосах. Они ненавидели друг друга так неистово, что я почувствовал страх. Но, даже страшась стать орудием этой ненависти, я не желал отступать. Я подошел ближе, и услышал окончание разговора.

— Моя совесть — Локвуд. Спроси его, если не веришь мне! — гремел Старый государь.

— Мне нет дела до слов Локвуда. Я хочу твоего слова, отец.

— Мое слово — всего лишь слово государя. А он бережет свою честь больше жизни — спроси его, говорю я.

— Ты можешь солгать своему сыну?

— Не хочу, чтобы между нами стояли мои слова — спроси Локвуда, сын.

Я не знал, о чем он должен спросить Локвуда — но так или иначе, он послушался отца — вылетел из его покоев, точно за ним гнались черти, и вошел к Локвуду. Видно, так не терпелось ему узнать правду о чем-то, что и середина ночи не была для этого слишком поздним часом. Он вошел к Локвуду, а я вошел к старому государю. Я не успел убить его — он позвал на помощь, перед тем, как упасть под ударом моего меча. Не прошло и минуты, как в покоях появился Локвуд, а за ним вошел молодой государь. Я искал в глазах сюзерена одобрения своему жестокому поступку, но и помыслить не мог, что такая необузданная радость отразится на его лице. Я угадал его мысли — он страстно желал получить власть. Об одном мы забыли — о совести нашего королевства. Оглядев нас всех, Локвуд произнес громким, звучным голосом:

— Измена! Я вижу убийцу, и знаю, кто привел его к этой мысли. Защищайся, подонок! — и обнажил меч.

Как они дрались, леди! Если б ты видела такое однажды — никогда не забыла бы этой смертельной схватки. Каждому было за что биться, и каждый знал, что должен победить. Мне не было места с ними рядом — я сделал свое черное дело, и должен был уйти. Мне вдруг стало так горько, госпожа, точно я проспорил свою душу сатане.

Оказавшись за порогом, я не знал, куда мне идти. Мне казалось, что моя жизнь кончилась, хоть я и не умер. Никогда еще я не был таким одиноким.

«Перебил всю родню, и кто ж ты после этого? — Сирота!» — мысленно произнесла циничная девочка, истинная дочь далекого будущего, что изредка во мне просыпалась.

— И это все, что ты знаешь? — спросила я вслух.

Его ответная усмешка — если только она мне не почудилась — выглядела бледной и безжизненной.

— Разве этого мало? Ты снисходительна ко мне без меры, леди. Мне нельзя доверять.

М-да, все мы в чем-нибудь да виновны, и нет среди нас ангелов с крылышками — все больше люди, каждый с изрядным мешком грехов.

— Откуда ты знаешь, — устало спросила я, — Можно ли доверять мне?

Мне становилось все труднее — чем дальше, тем больше я рисковала запутаться в средневековых страстях без надежды на выход. Но куда хуже обстояли дела с сэром Эллиотом. Впервые попавшись к страсти на крючок, он с видимым наслаждением заглатывал наживку все глубже и глубже. Он хватался за меня, будто за спасительную соломинку: образ, совершенно мне не свойственный и от этого особенно опасный. «Я не круг, я камень!» — постоянно хотелось воскликнуть мне, и останавливало меня лишь твердое убеждение, что это будет не более чем глас вопиющего в пустыне.

Он бродил за мной всюду, как верный пес. Да что там, еще неотвязнее, чем самая верная собака на свете. Дай ему волю, он и по ночам сторожил бы мой сон, примостившись за порогом спальни. Я и так не поручилась бы, что он не бродит поблизости, словно привидение, вместо того, чтобы видеть свои собственные сны.

В ожидании решительных действий с его стороны я вконец затосковала. Меня терзало смутное желание с кем-нибудь поделиться, но подходящей кандидатуры все что-то не находилось.

Марго была занята своим собственным сложнейшим менуэтом отношений с Джонни. Робби не слишком интересовался чувствами — моими и прочими. Искать сочувствия у святого отца мне вообще не хотелось. Оставалась одна только Мэгги, и я принялась донимать ее.

— Ты ведешь себя так, точно ничего не видишь и не слышишь, — я не теряла надежды когда-нибудь расшевелить свою затурканную служанку.

Вдобавок сказанное мной было чистой правдой. Абсолютно все вокруг, включая меня саму, не упускали случая поучаствовать в чужой жизни. Христианские заповеди никого не могли остановить: все поголовно подслушивали, подглядывали и потом с большим удовольствием болтали о том, что им удалось узнать. Допустим, у меня были серьезные причины для подобных занятий, но факт оставался фактом — я тоже не страдала избытком чувства такта. Только моя «горничная» никогда не обсуждала со мной решительно ничего. Она просто уклонялась ото всех и всяческих бесед.

На этот раз, однако, Мэгги не пригнула испуганно голову, и не попыталась перевести разговор на более безопасные рельсы. Похоже, она понемногу начинала мне доверять.

— Я вижу и слышу не меньше, чем все остальные, добрая госпожа, — неожиданно произнесла она, слегка улыбнувшись.

Я облегченно вздохнула. До сих пор мне казалось, что я никогда не смогу приручить это запуганное существо. К тому же от желания поделиться хоть с кем-нибудь язык чесался неимоверно.

— Выгляни-ка за дверь, — заговорщически улыбнулась я, — Посмотри, не бродит ли поблизости сэр Эллиот.

И она улыбнулась мне в ответ — поистине чудесное превращение! И даже понимающе кивнула.

— Его нет, — констатировала она, выглянув за дверь, — Странное дело, уж он вечно здесь — как тень неподалеку от ваших покоев. Я было подумала, что его приставил к вам Властитель, да не возьму в толк, зачем.

— Никто его не приставлял, — фыркнула я с досадой, — Это его собственное желание — охранять мою скромную персону.

Тут моя распоясавшаяся служанка хихикнула от полноты чувств.

— Известное дело, с чего. Я бы, госпожа, никогда не посмела…Но случайно слышала, как он исповедовался отцу Уорвику… Прямо на улице, леди, за сараем!

— Он исповедовался? — удивлению моему не было предела — если кто и был безгрешнее голубя на текущий момент, так это он.

— Да, — подтвердила Мэгги, сопроводив свои слова энергичным кивком, — Он говорил о вас, леди Анна.

— Обо мне⁈ — час от часу не легче.

С чего это нашего рыцаря без страха и упрека пробил приступ душевного стриптиза? Должно быть, вопрос аршинными буквами начертался на моем лице, потому что Мэгги поспешила на него ответить.

— Он каялся в любви к вам, говорил, что не может больше держать ее в себе. Говорил, что болен вами, как самой тяжкой и неизлечимой болезнью, и еще…

— Да, и что еще? — в жизни я еще так не краснела, кто бы мог подумать, что он вообще способен на такие чувства…

— Он сказал… — Мэгги задумалась, пытаясь вспомнить дословно, — Он сказал: «Любовники — всегда гораздо меньше, чем влюбленные, хотя и больше, чем друзья». О чем это он, леди?

— Потом объясню, — отмахнулась я, устремляясь на поиски Марго.

Опять она скажет, что я не могу без того, чтобы впутать в свои дела всех вокруг. Но Марго добросовестно попыталась дать мне совет.

— Ты должна поговорить с ним, — высказалась она, — так будет честнее.

— Без тебя знаю, — интересно, что делать с верным советом, которому вовсе не хочешь следовать?..

— Ты должна, — повторила она с неожиданным напором.

Я безнадежно покивала, и обернулась в поисках своей тени. Разумеется, он маячил неподалеку.

— Не поговорить ли нам, добрый господин? — решительно выдала я, торопясь поскорее отделаться от неприятной беседы.

Мы проследовали в мой личный садик, я опустилась на скамью, и жестом указала несчастному влюбленному на место рядом с собой.

— Кто думает, что погасит свои желания, удовлетворив их, похож на безумца, что гасит пожар соломой, — мрачно констатировала я.

При этом я старалась не смотреть в его глаза — просто не могла. Смотреть ему в глаза было страшно. Страсть боролась в них с пониманием, надежда — с печалью. И он не отводил взгляда от меня.

— Я знаю, госпожа. Знаю, что пожар не погасить соломой. Что желания влюбленного лишь растут, а воля — слабеет. Тот, кто готов стать рабом, не станет противиться рабству, и всего менее — сладостному рабству любви.

Слушая его, я готова была провалиться сквозь землю. Сколько ни учила меня жизнь и подруги, я так и не сделалась стервой. И не было для меня худшего испытания, чем принимать любовь, на которую нечем отвечать.

— Один Господь знает, как тяжко мне слушать твои речи, — надо было еще подобрать слова, чтобы объяснить свои чувства, — Ибо мне нечего ответить тебе. У меня нет любви для тебя, добрый господин. У меня вообще нет больше любви…ни для кого. И разве ты согласишься на ложь, как бы ни рядилась она в одежды нежности?..

Он тяжело покачал головой.

— Верно. Мне не нужно твоей лжи, — голос его зазвенел с трудом сдерживаемой страстью, — Мне нужна вся ты, госпожа. Вся без остатка. Твоя любовь, твоя нежность, твоя мудрость и твоя беззащитность, и все дети, которых ты можешь когда-либо произвести на свет. Но если ты не можешь отдать мне все — я не возьму ничего. Твоей дружбы для меня слишком мало.

— Каков бы ни был выбор мой —

Не может быть он справедливым:

Чтоб стал один из нас счастливым,

Несчастным должен стать другой…

— пробормотала я, решительно не зная, что тут еще можно сказать.

— Что ты сказала? — чуть слышно спросил сэр Эллиот.

Увы, хоть он и не понял моих речей, зато хорошо понял главное: в моем голосе не было ни капельки надежды.

— Так, ничего, — вздохнула в свою очередь я, — Старинные стихи. Дама, что сочинила их, окончила дни свои в монастыре.

— Стало быть, — резко выговорил он, — Она ничего не знала о жизни.

— Напротив, совсем напротив, — улыбнулась я, — она знала о ней слишком много.