8. Большое насильственное приключение

Как ни просили меня не гулять в одиночестве, я постоянно рисковала, и ни за что не отказалась бы от своих контрабандных вылазок. В сумерках я бродила в роще неподалеку от замка, и только в эти моменты отдыхала ото всех своих приключений. Со временем я совершенно утратила чувство страха, и растеряла остатки бдительности. Как вскоре оказалось — совершенно напрасно. Хотела я или нет, но приключения нашли меня даже в безмятежных окрестностях Скай-Холла.

Однажды вечером я нагнулась, чтобы разглядеть маленький цветок у края тропинки, а распрямиться уже не смогла. «Меня похитили», — сказала я сама себе, и беззвучно расхохоталась.

Как ни смешно, меня на самом деле похищали. Вот уж никогда бы не подумала, что еще хоть раз поучаствую в самом банальном и самом древнем из приключений…Тем не менее, меня утаскивали, крали, воровали, или как угодно, иначе говоря, насильственно перемещали в некое абсолютно неизвестное мне место.

Я бы даже не очень возражала против подобной перспективы, с одной оговоркой: при условии свободного передвижения. Меж тем меня никто не спрашивал. На голове у меня оказался большой и до чрезвычайности пыльный мешок, конечности вмиг связали чьи-то очень умелые ручки, после чего меня неуважительно забросили поперек седла, и хорошим галопом повлекли в неведомое будущее.

Философское настроение мешало мне по-настоящему себя пожалеть или от души разозлиться на похитителей. А может быть, во мне уже начала укореняться система здешних взглядов. Основное место в ней занимала следующая мысль: жизнь человеческая сама по себе малоценна, а кроме того находится в божьих руках, так что пытаться сломить обстоятельства себе на пользу — безрезультатное и не очень почтенное занятие.

Подпрыгивая на жесткой конской спине, я меланхолично рассуждала, кому это могла так срочно занадобиться моя скромная персона. Если поразмыслить здраво, я и вовсе не могла припомнить в своей обширной биографии случая, когда во мне возникала бы столь острая нужда. На размышления у меня оказалось много времени, и если бы не жуткая тряска, я безусловно додумалась бы до чего-нибудь очень умного. Но в этих тяжких условиях самой главной задачей было не дать мозгам вытрястись у меня из головы. Они мне были дороги как память, и расставаться с ними я не собиралась.

Чтобы отвлечься, я принялась читать про себя стихи, затем — петь песни, затем — рассказывать анекдоты, и на анекдотах дождалась, наконец, финала поездки. Тряска замедлилась, затем и вовсе прекратилась, меня ловко стащили с седла, установили на твердой земле, и лишь после этого убрали с головы мешок. Я подозревала, что от варварского обращения моя прическа сильно оставляет желать лучшего. Может, им стоило оставить мешок на прежнем месте, чтобы не травмировать окружающих моим кошмарным внешним видом. Поправить волосы я тоже не могла: хотя руки развязали, запястья опухли, и пальцы отказывались слушаться наотрез.

В конце концов пришлось смириться с тем, как я выгляжу. В конце концов, похитители могли бы обращаться со мной повежливее, чтобы их эстетическое чувство не страдало от столь прискорбного зрелища.

Одно хорошо: наступили сумерки, и двор замка, где я оказалась, терялся в полумраке. Никто не смог бы разглядеть мою измученную физиономию, встрепанные волосы и неуверенную походку.

— Вы очень утомлены, госпожа, — обратился ко мне один из встречающих, — Пойдемте в залу, господин ожидает вас.

Простившись с надеждой, что меня не видно, я заковыляла вслед за ним. Мало того, что он мог разглядеть мою непрезентабельную наружность, так еще и прочел на моем лице все чувства, точно в раскрытой книге. «Надо следить за своим лицом», — процитировала я одно из любимых стихотворений, и ступила на крыльцо.

— Добрый вечер, — произнес чей-то голос из полумрака, — Я так долго ждал вас, что едва не двинулся навстречу.

Я сделала еще несколько неуверенных шагов, и оказалась в зале, наполовину освещенном огромными факелами на стенах. Хозяин замка вышел на свет, видно для того, чтобы я смогла рассмотреть его. Бросив в его сторону один только беглый взгляд, я немедленно пожалела, что он тоже отлично меня видит.

Никогда не видела более обаятельного мужчины. Вообще, все обитатели этого маленького мира отличались вопиющей определенностью личности. Полутона, казалось, были им вовсе неведомы, полутона — и сомнения в себе. Незнакомец, кроме чудовищного обаяния мог похвастаться не менее чудовищным сознанием собственного обаяния. Я бы поспорила на что угодно: он прекрасно понимал, какое впечатление производит на окружающих.

Я сравнила бы его с мастерски исполненным рисунком: тонкой кистью, черной тушью на белом фоне. Нечто неуловимо азиатское было в его стройной худощавой фигуре, в узком лице, рассеченном летящими линиями бровей. Однако когда он улыбался, косо срезанные скулы украшались совершенно славянскими озорными ямочками. Как многие красавчики, он походил на диковинного полукровку, порожденного невозможным смешением рас. В полумраке большого зала, при скачущих бликах факелов, его привлекательность становилась поистине опасной, как острый клинок кинжала.

— Прошу извинить за разбойничий способ приглашать в гости, — «азиат» одарил меня еще одной неотразимой улыбкой, — Зато я точно знал, что вы не откажетесь.

— Я — безусловно, но возражения могли обнаружиться у братьев Мэнли…или у самого Властителя, — я улыбалась не менее победоносно, меж тем как в голове лихорадочно перебирала способы найти управу на очаровательного нахала.

Способы, а их и так было немного, все отличались некой неопределенностью. Эх, рано меня украли — я совершенно не успела адаптироваться на новом месте. «На новом месте приснись жених невесте», — выплыла откуда-то из подсознания девичья поговорка, и я вздохнула. По всему выходило, что отдуваться придется самой.

— Раз соблюдение условностей нам недоступно, придется вам просто мне представиться.

— С наслаждением, благородная леди Локвуд, — он отвесил в пространство шутовской поклон, — Я — Дэниэл Бликхерст, душегуб, разбойник и кровопийца. Возможно, вам упоминали обо мне, как о Проклятом Дэнни. Почему вы так смотрите на меня, госпожа? Не нужно бояться, я не причиню вам вреда.

Какое там бояться! Я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Вот где пригодилось отсутствие паспортного режима: меня просто перепутали с Марго, и сейчас недоразумение разъяснится.

— Если ваша цель — получение выкупа за мою персону, я разочарую вас, лорд Бликхерст, — объявила я с тайным удовольствием, — Мое имя Анна, я сопровождала леди Локвуд в ее путешествии, но я не смогу заменить ее сейчас. Мне очень жаль.

Торжествующая улыбка вмиг пожухла на моем лице, при звуках его смеха.

— Я и помыслить не мог, что мне так повезет! — он выглядел таким довольным, что мне захотелось зажмуриться, — Заполучить вместо богатой и незамужней леди невесту Робби Мэнли…Я слышал, он без ума от вас, госпожа, и, конечно, выложит кругленькую сумму за удовольствие все же дойти с вами до алтаря.

— Вероятно, — вежливо откликнулась я, — Но мне не очень хочется возвращаться под его покровительство. Я, видите ли, вдова, а не запуганная родителями девица, и сама привыкла выбирать…круг общения. А в последнее время я лишена этого маленького удовольствия.

Он растерялся, причем и в мыслях не держал скрывать свою растерянность.

— Каких только сюрпризов не подносит людям их жизненный путь! Ну ладно, а я гожусь вам в компанию, леди?

— Пока вы не убедили меня в обратном — да, — с достоинством кивнула я.

И очень кстати припомнила фильм о похождениях одной средневековой девицы. Ее положение было куда сложнее моего, тем не менее, она с легкостью из него выпуталась, сыграв на общеизвестных мужских качествах. При моих исходных условиях подобные игры изначально были, что называется, обречены на успех.

— Присядьте у огня, отдохните с дороги, — чисто машинально похититель продолжал разыгрывать роль радушного хозяина, не переставая внимательно меня разглядывать.

С трудом передвигая скукоженное тело, я опустилась в подозрительно удобное кресло с высокой спинкой. Похоже, познания о средневековых замках превысят у меня все мыслимые пределы. Впору защищать диссертацию по возвращении. «Сравнительные характеристики землевладения в средневековой Европе и Киевской Руси», например.

Его замок был не меньше Скай-Холла, но… Что-то в нем было не так. Махровый пофигизм хозяина во всем, что не касалось его напрямую, и здесь сделал свое дело. Возмутительно закопченные стены казались вдвое старше своего реального возраста. Почти полное отсутствие ковров и гобеленов позволяло сквознякам бродить, где им вздумается.

Кроме того, все люди, окружавшие хозяина замка, бродили, где хотели, и занимались, чем придется, пока их не тыкали носом в самые неотложные дела. Дела выполнялись, спустя рукава в рекордные сроки, и все возвращалось на круги своя.

Множество огромных мощных собак невозбранно находились буквально везде. Сперва я боялась их, пока не поднапряглась, и не опознала породу. Это были самые обычные мастифы, правда, крупнее нормальных особей раза в полтора. Дэнни с гордостью объявил, что еще его отец занимался разведением собак и добился успеха. «Полного», — ехидно подумала я. По мне, так собачье поголовье можно было сократить раза в три без всякого ущерба для породы.

Меня никто не охранял, и в принципе, можно было бы подумать о побеге. Но мой профессионализм спал крепким сном, и я решила использовать для отдыха полученную передышку. Я от души наплевала на прочие изыскания, и на свои обязательства перед здешними обитателями. Никогда я не могла отказать себе в изучении того, что меня интересовало. А хозяин замка, созналась я себе откровенно, интересовал меня сейчас больше всего. «В конце концов, пусть меня вызволяют те, из-за кого я сюда угодила», — авторитетно заявила я сама себе, позабыв, что попала в гости к «душегубу Дэнни» исключительно по причине собственной халатности. На чем и закрыла прения.

И потянулись неспешные дни…Боже, как много их было в этом моем путешествии, и как мало они раздражали меня по сравнению со всеми предыдущими случаями. Силы небесные, как видно, решили способствовать моему заточению, потому что за окнами дни напролет шли удивительно сильные и затяжные дожди. Сырость проникала повсюду, и если бы не относительное тепло, я бы постоянно зябла в этих черных, неприветливых стенах.

Итак, я бы постоянно зябла, если бы не тепло каминов, и постоянно скучала бы, если бы не игры, которые то и дело затевал со мной неугомонный хозяин. «Игры, в которые играют люди», — постоянно крутилось в голове название психологической книжки. Самая простая игра — в человеческие эмоции — пользовалась у хозяина замка неизменным успехом. Играл он, надо признать, мастерски, я едва успевала парировать его ходы.

— Полагаю, леди Анна, вы никогда не соблазнялись на предложение проходимца, вроде меня. Без сомнения, вы всегда отвечали ему презрительным отказом.

Он бессовестно соблазнял меня своим образом жизни, привычками, чувственностью, которая, казалось, растворена была в атмосфере парадной залы, продуваемой всеми окрестными ветрами.

— Вот именно, — заявила я с уверенностью, которой не чувствовала, — Именно отказом, и, конечно, презрительным.

Его улыбка (вот когда я поняла, что имел в виду приснопамятный Льюис Кэрролл), плавала над огнем камина, как улыбка огромного чеширского кота. Лицо же при этом оставалось почти серьезным, только на самом донышке глаз пряталось отражение уже отзвучавшего смеха.

— Выпейте со мной вина, — предложил он, и тут же извлек откуда-то из-под кресла запыленную темную бутыль.

Ее грубо выделанное толстое стекло скрывало, как будто, многие неведомые мне секреты. Я всем существом почуяла, какой мощный аромат тайны исходит от ее приземистого силуэта. Завороженно кивнула, и следила, не отрывая взгляда, как густая кроваво-красная жидкость перекочевывает в серебряные кубки.

— Это хорошее вино, леди Анна, — успокоительно заметил Дэнни, — Бьюсь об заклад, вы понимаете толк в добром вине, и я не посмел бы предложить вам что-то, кроме лучшего.

Я величаво кивнула, очень надеясь, что мне не придется нюхать пробку, производить дегустацию, и всячески демонстрировать наглядно тонкий вкус.

— Хорошее вино, — продолжал рассуждать вслух хозяин, — это то немногое, что у меня осталось. Все остальное, как вы успели, верно, заметить, находится в запустении. Мне надоело следить за хозяйством.

— Вот если бы у вас была семья… — закончить фразу, произнесенную самым назидательным тоном, я не успела.

В тот самый момент, как я подняла на него глаза, слова застряли у меня в глотке. «Опять не в тему», — будучи персоной неглупой, я все же иногда попадала впросак настолько откровенно, что в такие минуты почти ненавидела себя.

— Была у меня…семья, — сарказм и горечь мешались в голосе Дэнни в опасной, близкой к взрыву пропорции.

— Извините, — пискнула я, мой голос еще никогда не звучал так глупо.

Больше всего мне бы хотелось ненавязчиво переменить тему, а не пускаться снова в длинное путешествие по дорогам чужой жизни. Но конечно мне пришлось еще раз проделать этот путь. Меня никто не спрашивал, да и кто я такая, чтобы Провидение интересовалось моими желаниями?

— Если не хотите рассказывать, то… — я и сама была не прочь ускользнуть от беседы.

Но он только помотал головой, и, не спрашивая моего согласия, наполнил кубки вином. Видно, его история была не из тех, что рассказывают на трезвую голову. Пока он собирался с мыслями, я успела подумать о странных свойствах здешнего алкоголя. Вроде бы, вино — не тот напиток, который уж слишком ударяет в голову. Однако, от жидкости, что разливал по кубкам мой собеседник, я пьянела, словно от хорошего коньяка: незаметно, но необратимо. В голове поселялась бесшабашная легкость, все на свете становилось простым и понятным, и на язык само собою вылезало то, о чем по трезвости я бы непременно промолчала.

Я наслаждалась новым состоянием, а Дэнни в это время с удовольствием уставился на меня.

— Ты великолепна, леди, когда отдаешься чему-нибудь без остатка, — отметил он, явно намереваясь пуститься в обсуждение моей персоны.

— Я знаю, — мрачно откликнулась я, и даже тени кокетства не было в моем голосе.

Он был прав, и сам не знал, насколько. Я чувствовала, и не раз слышала от мужчин, что в легком хмелю приобретаю очарование, противостоять которому почти невозможно.

— О чем ты хотел рассказать мне? — единственной возможностью отвлечь его перевод беседы на изложение его личных тайн.

Я и сама не заметила, как перешла на «ты» — он так явно не признавал никаких условностей, что и мне захотелось отказаться хоть от малой их части.

На мою уловку он улыбнулся и кивнул.

— Должно быть, не я первый ищу твоего внимания. Но бьюсь об заклад, что первым сообщу тебе причину. Ты не просто слушаешь то, что тебе рассказывают — ты слышишь, и проживаешь все вместе с рассказчиком. Этому невозможно противиться: будь ты священником, не знала бы отбоя от желающих исповедоваться.

Он усмехнулся каким-то своим мыслям, легко поднялся, и отошел вглубь залы. Вернулся через несколько минут, держа в руках два куска пергамента, без рам, и каких-то потрепанных.

— Посмотри, — он протянул их мне, — моя жена и дети. Однажды у нас всю зиму прожил странствующий монах, и в благодарность за приют нарисовал это.

Стараясь пробиться сквозь туман опьянения, я вглядывалась в рисунки. Ничего особенного не было в чертах русоволосой женщины, смотрящей как бы чуть обиженно, и в глазах ребятишек, больших и настороженных, словно у зверьков. У этого мужчины должна была быть другая жена…и другие дети. Они не могли…

— Моя жена, — подтвердил Дэнни, — Я знаю, что ты думаешь, госпожа. Я и сам иногда думаю, что это не моя семья. Однако…моя.

— И?.. — надеюсь, в этом междометии было не слишком много любопытства.

Он интересовал меня. Будь я проклята, он интересовал меня сейчас больше, чем все тайны, что постоянно лезли мне на глаза.

— Она была образцом христианской супруги, — с усмешкой констатировал он, — Всеми добродетелями обладала в избытке. Не умела читать и писать, никогда не танцевала, не играла музыку, и ежедневное мытье считала бесовским наваждением. Единственное, что могло привести ее в умиление, это визиты бродячих монахов в пыльных рясах, с их лживыми историями о торжестве Христовой веры. Будь я жестоким человеком — силой сломил бы ее сопротивление, будь я ничтожеством — перенял бы ее тусклый взгляд на мир. Но я…

«Но ты ни то и ни другое, а потому просто оставил ее в покое, сделав положенное количество детей», — внутренне улыбаясь, подумала я.

Чего глупее было встревать в его рассказ, но я почему-то не смогла промолчать:

— Однако детей она приносила тебе исправно?..

Он даже прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и рассказать все как можно точнее.

— Да…Детей. Но знала бы ты, госпожа, чего мне стоило зачатие! — нервный смешок сопровождал его речи, и я не успела смутиться интимностью темы, — пусть боги покарают меня, никогда не видывал я женщины, что питала бы такое отвращение к мужчине.

Еле сдержавшись, чтобы не издать такой же нервный смешок, я коротко кивнула. Честно говоря, я не очень понимала его супругу. Хотя плотские утехи и считались постыдными, но я решительно не могла взять в толк, как можно пренебречь таким мужчиной, имея на него законные права.

Поймав мой полный недоумения взгляд, он грустно кивнул мне и продолжил рассказ.

— Лучше бы мне вовсе не иметь жены, только бы не сражаться каждую ночь со своей, будто с девственницей. Я словно всякий раз вновь похищал ее невинность, а она лишь плакала да молила Господа о помощи. Напрасный труд — христианский бог не помощник в таких делах. Но как бы ни шла моя семейная жизнь, — тут он снова нервно хохотнул, — жена все-таки родила мне наследника и еще двоих девчонок. И если б не эпидемия какой-то неизвестной заразы, я оставался бы отцом семейства, а не волком-одиночкой, каким ты нашла меня, госпожа.

— Я? Нашла? — и мой нервный смех нашел дорожку наружу, хотя прозвучал резко, как воронье карканье.

— Ну да, — кивнул он, не переставая внимательно меня рассматривать, — Ты должна была найти меня, и…Не станешь же ты утверждать, что это я явился к тебе.

Мне оставалось лишь помотать головой. Все, в общем-то, было верно: я сама всегда шагала навстречу тем или иным событиям, никогда не пытаясь свернуть в сторону. Пока я размышляла о себе, рассказ Дэнни подошел к финалу.

— Я был в отъезде, когда какой-то бродяга из тех, что она привечала, принес в замок заразу. Сначала заболели дети, и она, — его голос, до этого почти равнодушный, задрожал от гнева, — не пустила к ним знахарок. Не пустила никого, только молилась над ними день и ночь, пока не заболела тоже. Они все умерли так быстро, что я даже не успел предать их земле. Это сделали монахи из ближайшей обители…С молитвами, как полагается. А я, вернувшись, застал только пустые стены замка, в которых гулял ветер, да четыре свежие могилы на кладбище. Да вдобавок узнал, что отлучен от церкви за все прошлые и возможные в будущем грехи. Все потому, что требовал смерти для выродка, который принес смерть в мой дом. Сам он остался жить — что может быть глупее?

Я молча слушала. Никакое сочувствие тут не годилось — тут вообще не годились слова. Будь мы близки, я бы обняла его и прижала к себе так крепко, как только смогла бы. Но таких прав я не имела. Я просто боялась получить такие права. Кроме того, мой странный собеседник уже справился со вспышкой гнева, и снова неопределенно усмехался. Что означала его усмешка, я даже не пыталась понять.

— Самое смешное, — закончил он, — что родители так и не озаботились крестить меня. То-то я повеселился, когда отче Уорвик добился моего отлучения от церкви. Он, бедняга, и не знал, что я никогда не удостаивался чести пребывать в лоне христианства. Потерял большую часть удовольствия… Я, верно, совсем заморочил вам голову, благородная госпожа, — и он прямо взглянул мне в глаза.

Как ни искала, я не обнаружила в его взгляде ни капельки жалости к самому себе. Разве что насмешку, горькую, но вполне жизнеспособную. Чтобы сломать этого человека, нужно было еще что-нибудь, сверх того, что он уже пережил. Некой малости недоставало, дабы кубок его несчастий переполнился вконец. И я скорее дала бы отрезать себе руку, чем стала бы этой ничтожной малостью.

Насколько хороша шутка с его язычеством, до меня дошло не сразу. Право же, она и в самом деле была хороша, разве лишь чуть мрачновата, но не для этих времен.

— Ты не стремишься обратиться к Христовой вере? — я не удивлялась, я восхищалась им.

Критическая концентрация эмоций, которую нельзя было не заметить.

— Я самый правоверный из язычников, леди, — сознался он, приложив руку к сердцу, — Человеку вообще не слишком свойственны те правила, что насаждают всюду святые отцы. Может, этим он и плох, а может, хорош — не знаю. Только таков уж он есть, таким и останется.

Внезапно во мне проснулась очень веротерпимая особа.

— Возможно, и в христианстве есть что-нибудь полезное? — спросила я с саркастической усмешкой, чем вызвала у радушного хозяина неожиданный всплеск эмоций.

— Черта с два там есть хоть что-то, кроме смирения! — голос Дэнни зазвучал раза в два громче, чем обычно, — Нет ничего отвратительнее смирения. Смирения и добровольного рабства. У каждого под этим небом множество привязанностей, куда более сильных, чем какой-то бездарно погибший бог. И обетов — но только личных, а не навязанных добрым пастырем.

— Но как жить человеку, не знающему, где найти истину? — нам обоим грозила опасность утонуть в философских рассуждениях, и оба мы пребывали в полном восторге от такой перспективы.

— Нет смысла смотреть в небеса, Анна, чтобы найти там ответ. Человек живет на земле, и на земле получает полный расчет за свои дела…Небеса в этом не участвуют.

Вот он и сказал это. Безбожник, не верящий даже в то, что кто-то управляет нами сверху.

— Но ведь кто-то все же управляет нами сверху?

Он рассмеялся.

— Хорошо, если так. Но если только играет? А если ему уже наскучила эта игра? Что тогда?

Чуть заметный холодок детского страха пробежал вдоль моей спины. Оказывается, нужна смелость, чтобы хоть на минутку представить собственную независимость от высших сил.

Чем больше дней проходило, тем чаще мне хотелось запустить в него кубком. Казалось, он с одной только насмешкой следил за моими попытками сохранить независимость. Он не мешал мне думать о своем, если я не поддерживала беседы. Видит бог, мне было о чем подумать в эти бесконечно длинные вечера. Паутина эмоций, от которой я считала себя в полной безопасности, затягивала меня все сильнее.

Робби рвался обладать мною и вовсе не пытался скрывать свои намерения, ни из соображений галантности, ни из других чувств. Он должен был получить то, что хотел, и не видел к тому особых препятствий. Мы и так предназначались друг другу, чтобы вникать во взаимные ощущения сколько-нибудь глубоко. К тому же я не возражала вслух, а молчаливых протестов он просто не замечал. Иногда это смешило меня, иногда раздражало, но до сей поры не вызывало желания хоть что-нибудь изменить.

Но в полуразрушенном (вместе с жизнью хозяина) замке Проклятого Дэнни я повстречала другие эмоции. Честно говоря, я думала, этих эмоций в природе больше не существует, по крайней мере, для меня.

Веселая нежность витала между нами, время от времени неслышно посмеиваясь мне в ухо. «Ради бога, леди, ты сама знаешь, что я куда сильнее страсти. Ты и заметить не успеешь, как попадешься в одну из моих ловушек. Так что заранее смири свое глупое сердце».

Я ежилась, понимая, что рано или поздно потерплю сокрушительное поражение. Дэнни следил за мной с искренним интересом. Видно, он был с нежностью заодно, и вместе с ней ожидал, чем закончится наша неравная борьба. Я задавалась вопросом, понимает ли он, что в этой борьбе не может быть победителей, но ответа не находила. Мы проводили долгие вечера, понемногу опустошая винный погреб, и предаваясь многословным беседам, из которых я не могла потом вспомнить ни слова.

Вино в кубках, как будто, не убывало, и все-таки хмель понемногу завладевал моим существом. Я что-то объясняла, сбивчиво и путано, стараясь не упустить мысли. Мысль ускользала, не давалась в руки, и все мои силы уходили на то, чтобы окончательно ее не потерять.

— Все это глупости, — выговорил однажды мой собеседник, наклонившись к самому моему уху.

Я сурово нахмурилась, силясь понять, что он имеет в виду.

— О чем это ты? — старательно произнесла я.

— О тебе, леди, — ну вот, он опять смеется своим странным смехом.

Никогда не слышала ничего более чувственного, чем этот тихий смех. Он обещал мне нечто такое, что я не готова была принять.

— Забудь все, что случалось с тобою до нашей встречи, — продолжал он, не отстраняясь, — Мне кажется, тебе это легко удастся. С тобой так много всего происходило, что легко представить, будто не происходило ничего.

Я закрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Это случилось со мной на самом деле: воспоминания, прежде одолевавшие меня с маниакальным упорством, улетучились все до одного.

— Правда, — объявила я, открывая глаза, — Со мной ничего не происходило. Никогда.

Похоже, я находилась в гипнотическом трансе: даже с открытыми глазами как будто спала, и ничуть не сопротивлялась тому, от чего до сих пор бегала, как черт от ладана. Не знаю, как ему это удалось, но дело обстояло именно так, а не иначе. Я чувствовала себя чистым листом белоснежной бумаги, на котором не успели появиться коварные черные значки, говорящие о любви и ненависти, горьком опыте и многих других вещах, так усложняющих жизнь. Словно я и не проживала множество жизней, и не путешествовала по эпохам, и не меняла мир вокруг себя, и не теряла, никого и ничего не теряла.

Да по правде говоря, кто смог бы вечно противиться соблазну? Вокруг неторопливо текла средневековая жизнь, прошла неделя, потом еще одна, спасать меня никто не собирался, и я понемногу осознала, что борьба теряет смысл. Кроме того, одновременно я боролась и с внутренним врагом, а это было всего труднее.

— Никогда не стал бы я брать силой то, что само придет в руки после краткого ожидания, — невинно сообщал Дэнни в беседе, как бы между прочим.

Лицо его в этот момент не выражало решительно ничего, только глаза блестели от веселья. Я злилась, но молчала, изо всех сил делая вид, что не понимаю намеков. Благородный ступор мог длиться еще долго, однако ситуация внезапно разрешилась.

Прогуливаясь у стен замка, я бессмысленно таращилась на кроны деревьев, и вдруг среди ветвей старого огромного дуба мелькнуло что-то пестрое. Я протерла глаза — положительно, среди листьев висели лохмотья. Пока я стояла в задумчивости, лохмотья ловко кувыркнулись на землю и оказались мальчонкой, на замурзанной мордашке которого читалась гордость за хорошо сделанную работу.

— Лорд Мэнли шлет вам свою любовь (тут он хихикнул) и письмо, леди. И велел дождаться ответа, — торжественно сообщил он и всучил мне помятый кусок пергамента.

Пока я читала, мир вокруг меня стремительно менялся. Рушились все логические построения, и самосознание нервно смеялось надо мною, отрекаясь от прежних амбиций. Надо было видеть эти слова, нацарапанные поперек листка…Сквозь них явно звучал голос Робби, надменный и чужой. Впервые я тогда подумала, что он чужой мне, этот средневековый лорд. На смену замешательству пришла ярость, и я резко рванула пергамент пополам. Рывок получился таким сильным, что листок разлетелся на несколько неровных ошметков, и в таком жалком виде остался валяться на траве.

— «…если твоя честь не затронута, и ты можешь поклясться на Библии, что разбойник не посягал на мою невесту, я приму тебя обратно и сделаю женой, как поклялся в том на обручении…» — мне казалось, что слова звучат в моей голове.

— Какой будет ваш ответ, госпожа? — обеспокоенно поинтересовался посланец.

Он понимал, что происходит нечто странное, но не понимал, что именно.

— Вон мой ответ, — истерично хохотнув, я указала на останки письма, — Передай лорду, что ты видел. С него и этого слишком много.

Мальчишка недоуменно пожал плечами, поклонился и исчез среди кустов.

Я поежилась. Вот чего-то в этом духе мне и не хватало, чтобы принять окончательное решение.

— На-кось выкуси, — мрачно объявила я в адрес Робби, и даже погрозила ему кулаком, — Я сама могу посягнуть на кого угодно, если пожелаю. И остановить меня нельзя.

Ступая под своды зала, я в который раз подивилась несовершенству (или совсем наоборот?..) его освещения. После яркого дневного света я вообще почти ничего не видела. Факелы на стенах освещали только центр помещения, углы же считала своей вечной вотчиной густая, как чернила, темнота.

«Все сцены в интерьере происходят в полумраке. Как будто в помещениях нет окон», — мысленно проговорила я.

Можно подумать, размеренный монолог мог защитить меня от неизбежного. Как ни боролась, я все же подписала позорные условия капитуляции, и вот-вот меня должны были окончательно полонить веселые захватчики. «Враги, интервенты», — я изо всех сил старалась шутить. Совершенно неубедительно.

Я ненавидела завоевателя за то, что он одолел меня так легко, я ненавидела себя за то, что не хотела больше бороться. Я ненавидела, потому что иначе должна была полюбить. Впервые я поняла, сколь близки два этих противоположных чувства.

— Знаю, ты не сможешь меня любить, — раздался голос моего соблазнителя откуда-то из темноты, — буду рад, если ты хотя бы не станешь ненавидеть меня.

Настал тот редкий случай, когда мне нечего было сказать.

— Я… — начала я и тут же запнулась, — Я…нет, но…

— Не говори ничего. Что бы ты ни сказала, потом будешь жалеть о своих словах, — он снова улыбался мне из темноты, и я не видела, но слышала эту улыбку, она пряталась в его голосе, и не желала выходить на свет.

— Ни слова. Не скажу ни слова, — клятвенно заверила я саму себя, и шагнула во тьму.

И тьма не разочаровала меня. Она обняла меня нежно и ненавязчиво, словно старый друг. Она ласкала мое тело, будто самый изощренно опытный любовник…или это были не ее руки. Нет, это были руки моего похитителя, его губы, его тихий смех. Я забыла, кто я. Я забыла, кажется, навсегда, множество эпох, мириады лиц, десятки событий…Каждое из них могло сыграть свою роль, но не сыграло, так что мне до них? Их не было. Никогда.

Горячая волна страсти захлестнула меня с головой. Я лишилась рассудка, но не успела пожалеть об этом. Просто зашвырнула его в дальний угол, как надоевшую игрушку, и перестала быть собой. Я не была больше рассудочной путешественницей, спокойно следившей за живыми картинами…Может, и раньше я была кем-то другим.

Песочные часы — один из немногих здешних предметов роскоши — отсчитывали минуты, минуты складывались в часы, часы медленно исчезали за окном, приближая рассвет, а я все плыла в густом тумане страсти, и не собиралась искать выхода. Ничто не мешало мне — кроме малой толики ненависти, что придала страсти, владевшей нами, горький привкус.

Проснувшись после недолгого сна, больше похожего на забытье, я не спешила открыть глаза. Что-то не хотелось смотреть на мужчину, который так легко выбил твердь земную у меня из-под ног. Черт бы побрал все на свете, я не верила ему ни на грош! Кроме того, теплилась еще и детская надежда на чудо: я открою глаза и окажусь подальше от этого замка и обитающих в нем соблазнов, хотя бы в Скай-Холле, под крылышком у Робби. Каким бы неприятным ни казался его образ вчера, сегодня он выглядел поистине спасительным.

Пока я решала, как мне стать невидимой и исчезнуть, рядом со мной кто-то весело расхохотался.

— Не прячься от жизни, госпожа, — назидательно объявил мучитель Дэнни, в то время как его теплые пальцы мимоходом прошлись по моей щеке, — Это неправильно.

— Я знаю, — обреченно ответила я, собралась с силами, и…открыла глаза.

Его лицо было так близко, что мне тут же захотелось зажмуриться снова. При мысли, насколько он обаятелен, и как выгляжу сейчас я сама, мне захотелось не только зажмуриться, но и отвернуться.

— Ты так хороша! — должно быть, он был еще и телепатом, этот чужак в стройных рядах феодальной знати.

Прочел все мои мысли до самой маленькой запятой, и решил поднять «боевой дух» нехитрым, хотя и насквозь фальшивым комплиментом.

В ответ я смогла только жалобно сморщить нос, и улыбнуться. Надеюсь, улыбка вышла не слишком жалкой, потому что я ни капельки не чувствовала себя неотразимой.

Сколько я ни говорила себе, что ненавижу его, сколько ни твердила это, как заклинание, ничего не помогало. Ненависть совершенно не спасала от нежности. Да и была она какой-то бледной и неубедительной по сравнению с накалом чувств, гуляющих, словно самум, внутри стен старого замка. Никто из нас не давал себе труда анализировать то, что заполонило нас целиком. Держу пари, оба мы понимали одинаково хорошо: при малейшей попытке анализа это наваждение исчезнет без следа.

Мы вели себя, словно люди, объединенные общей авантюрой: отлично ладили, понимали друг друга с полуслова, относились друг к другу с нежностью, страстью, но все-таки без любви. Я сознавала это как никогда четко, и радовалась, что дело обстоит именно так.

Я отдала бы многое, лишь бы прожить так подольше: не двигаться, ничего не делать, ничего не решать — плыть по течению, и все. Я смеялась сама над собой, размышляя об иронии судьбы. Хотела я того или нет, случались в моей жизни моменты, когда больше всего на свете я мечтала застыть и никогда уже ничего не предпринимать. И это при моей профессии, в которой самое главное — уметь быстро принимать решения и так же быстро действовать. Должно быть, меня одолевала профессиональная болезнь, не иначе.

Нынешний приступ обещал протекать особенно тяжело, но войти во вкус я не успела. Спустившись теплым утром к завтраку, я наткнулась взглядом на улыбку Дэнни — совсем не похожую на его обычные улыбки. Эта была скорее гримасой, жесткой и ехидной одновременно.

— Они пришли за тобой, — сказал он, ткнув пальцем в пространство, — Даже привезли выкуп, как сообщил их парламентер. Но вместе с выкупом под моими стенами стоят не только братья Мэнли, но и сэр Эллиот с целым войском — чтобы я не натворил глупостей, должно быть. Могу сказать, леди, они не расположены выкидывать денежки на ветер — это видно сразу. Да и Властитель, как видно, ценит твою персону — хотел бы я знать, за что.

Я машинально кивнула, одновременно осознавая: кончилось мое безмятежное житье.

— Я продержу их под стенами до завтрашнего рассвета, но затем тебе придется решить, что ты станешь делать, — деловито продолжал он, дожевывая последний кусок и выбираясь из-за стола.

Я снова кивнула, неуклонно впадая в молчаливую истерику. Будь все проклято, я не готова была что бы то ни было решать! Никогда еще не было мне так трудно понять, кого я люблю, а кого — ненавижу.

Он внимательно всмотрелся в мое лицо, нашел там, видимо, ответ на какие-то свои мысли, и быстро скрылся за порогом залы.

Следовало, наверно, подняться на крепостную стену и поучаствовать в переговорах, но я не смогла бы сделать это даже под дулом пистолета. Напротив, я весь день пряталась по самым темным углам замка, старательно избегая всякого живого существа. Мой покой, казавшийся таким незыблемым, медленно, но верно рассыпался под напором обстоятельств, и я отчаянно желала сохранить хотя бы последние его минуты. С наступлением темноты я скрылась в своей спальне, и просидела до рассвета у окна, выискивая в темном небе первые признаки утренней зари. Когда небо стало понемногу розоветь, там меня и нашел Дэнни.

— Пришло твое время, леди Анна, — в неверном рассветном сумраке глаза на его лице блестели ярко, как два топаза, — Я в твоих руках, можешь отыграться за все разом. Тебе стоит лишь крикнуть им, что я не выполняю условий сделки, и вся эта орава пойдет на приступ. Под началом сэра Эллиота их войско обречено на победу.

— А ты убьешь меня, — на провокацию я вполне в силах была ответить провокацией, и не упустила случая, конечно.

Мне было совершенно все равно, останусь ли я в живых. От меня всегда требовали многого, но не настолько, как в этот раз. С двух сторон на меня давили, мной пытались манипулировать, а для меня это было невыносимо.

Робби ждал от меня исполнения какого-то мифического вассального долга, а с ним вместе ждали тысячи подданных Властителя. Видит бог, я не в силах была выдержать груз такой ответственности. Пусть это было только рождение ребенка: функция, обычная для женщины.

С другой стороны этих гипотетических баррикад стоял Дэнни, и тоже провоцировал и проверял меня, проверял на способность быть свободной. Ему, конечно, хотелось, чтобы я осталась с ним, но он и словом не намекнул бы на это. В его глазах моим самым главным правом было право поступить по-своему.

— И не подумаю, — заявил он, убирая за спину руку с мечом, — Твоя жизнь в твоих руках, как и до сих пор. Решай.

У меня не было ни малейшего желания становиться причиной назревающей битвы.

— Я просто выйду к ним, и все, — объявила я с решительностью, которой на самом деле не ощущала, — Надеюсь, я хорошо отработала за твое гостеприимство.

Его скулы вспыхнули ярким румянцем, словно я не произнесла одну короткую фразу, а долго и с удовольствием хлестала его по щекам.

— Я всегда говорил, что слова бьют намного больнее, чем любое оружие, — с кривой улыбкой выдавил он, справившись с собой, — И все-таки это только слова, благородная леди. Не старайся наказать меня за нашу общую провинность: пусть тебя утешит мысль, что никто не ужалит меня сильнее меня самого. Ты права, я отдам приказ выпустить тебя за ворота.

Я из последних сил сохраняла на физиономии презрительную мину, а внутри рос неуправляемый ком истерических слез. Оставалось надеяться, что он не выберется на свободу до тех пор, пока я не окажусь среди своих. А уж там все проявления слабости сочтут вполне естественными после якобы выпавших на мою долю испытаний.

— Вспоминай обо мне хоть иногда, — донесся до меня, как сквозь туман, деланно веселый голос Дэнни, — И обещай попросить за меня Властителя.

— О чем? — машинально поинтересовалась я.

— Чтобы мне разом снесли мою беспутную голову, если я попаду к нему в руки.

— Непременно, обещаю тебе, добрый сэр, — это было последнее, что я смогла произнести.

Вместо остального уже прозвучали бы жалобные рыдания, поэтому я стиснула зубы и молча направилась к воротам.

…Они так обрадовались моему появлению, что на секунду мне стало стыдно. Но только на секунду: затем я обернулась, и смогла различить между зубцами крепостной стены мужскую фигуру, укутанную в темный плащ.

Он не шевелился, не делал ни единого движения…Однако в его позе было столько сожаления о том, что никогда не могло бы случиться. Мы так и не встретились взглядами: его глаза были слишком далеко, да и мои собственные застилали слезы.

Природа снова решила всплакнуть, должно быть, за компанию со мной: едва мы отъехали от замка моего похитителя, снова разразился страшный ливень. Зарядил надолго, с чувством, с толком, с расстановкой, словно на дворе стоял, к примеру, ноябрь. Такая погода была способна поколебать мое самое радужное настроение, а на этот раз доконала меня до молчаливой истерики.

Молчание Робби, ехавшего чуть поодаль, было совсем другим: умиротворенным, как у человека, достигшего некоего промежуточного результата. Впрочем, тогда я не придала этому значения. Тем более что думать было некогда. Рядом со мной ехала Марго, и непрерывно трещала, сообщая мне подробности «операции захвата».

Мысленно я поблагодарила Всевышнего, что никто не желает слушать меня. В этом на данный момент и состояло мое спасение.