38

Когда он их нагнал, ощущение, что её родной внучкой была эта девчонка, а он так, мимо пробегал, не покидало Андрея до самого дома. Они мило болтали, смеялись, что-то обсуждали, а он, как ни заходил с дурацким креслом то с одной, то с другой стороны, его к разговору не приглашали.

— Ты сказала ей, что Тимофей сломал ногу? — спросил Андрей Анфису, когда они остались одни на бабкиной кухне. Их пригласили на завтрак.

— Да, конечно, но она не удивилась. Думаю, он позвонил сам — ей или маме.

— Скорее маме, — невольно отметил Андрей, что и это она знает: именно с мамой Тим был ближе всех.

Он посмотрел на часы. Ещё не было и шести. И когда только он успел ей сообщить?

Впрочем, что он вообще знал о своей семье, если и о помолвке Тимофея, и о том, что бабушке осталось каких-то полгода, да и то в лучшем случае, узнал, можно сказать, только сегодня?

— А у вас с отцом есть чем меня огорошить? — с вызовом спросил он маму, которая тоже вставала ни свет ни заря. — Я только что узнал. У бабушки… рак? — он мотнул головой.

— Не знаю, огорошит ли это тебя, — сказала мама с равнодушием человека, что уже прошёл все стадии принятия неизбежного, да и в принципе недолюбливал мать мужа, — но твоя Вика беременна.

— Что?! — уставился на неё Андрей.

— Она звонила мне вчера вечером на юбилее, — мама привычно наливала кофе, мазала маслом хлеб, составляла всё это на поднос, чтобы унести в спальню или позавтракать с отцом на балконе, словно вообще ничего не случилось.

— И с каких пор вы с Викой стали такими подружками, что она сообщает о беременности тебе раньше, чем мне? — прекрасно понимал Андрей, что это месть.

Обычная бабская месть. Он не позвал Вику на юбилей — она тут же позвонила матери и сказала, что беременна.

— Ты против того, чтобы я общалась с твоими девушками?

— Она мне не девушка! — едва сдержался Андрей, чтобы не заорать. — И она у меня одна. Нет никаких «девушек».

— Ну, они меняются, я имела в виду именно это, — спорить с мамой было так же бессмысленно, как спорить с паровозом, который несётся на тебя на всех парах.

Судя по её реакции, она верила Вике не больше, чем он сам, но ни за что в этом не сознается.

— Поздравляю, Андрей Викторович, — хлопнула его по руке Анфиса, снова возвращаясь к своему язвительному выканью. — Кажется, вы скоро станете отцом.

— Да твою же!.. — выругался он и полез в карман за телефоном.

Плевать, что Вика спит. Она испортила ему утро, он не останется в долгу.

Он набирал её номер трижды.

И трижды она не ответила: или её телефон стоял на беззвучном режиме, или она просто отключала его часов до десяти (раньше она не просыпалась).

В сердцах сунув телефон в карман, он выскочил из дома с желанием убивать. Будь у бабушки кухарка, что сейчас шла зарубить парочку кур к обеду, он бы с радостью помог, но пока у ба были только цыплята, с которыми в сарае возился Карим.

Ослеплённый бессильной яростью взгляд Андрея всё же увидел топор. У того же сарая были горой свалены берёзовые чурки. Их кололи для камина и складывали в аккуратную поленницу у каменной стены.

То, что надо.

Андрей скинул рубашку, перехватил из руки в руку топорище, словно взвешивая, со всей силы обрушил топор на полено. И начал рубить. Без цели, без счёта. Просто чтобы заглушить злость. Или что это было? Боль? Его ба умирает. А Вика… Видимо, всё вместе: шок, боль, ярость — адский коктейль.

Треск дерева. Удар. Ещё удар.

Плечи горели, но он не останавливался.

Где-то на периферии мелькнула мысль: «Если это враньё — это будет последнее, о чём она соврала. Давно уже надо было с ней покончить. Если нет…»

Что делать, если нет, он не знал. Ребёнок от Вики — это катастрофа.

Но Андрей отчаянно надеялся, что она всё же погорячилась.