91

Они столкнулись на кухне.

Оба пришли за водой, оба не спали и оба прекрасно знали почему.

— Не спится? — спросил Андрей.

— Совесть чиста, бессонница на её фоне особенно заметна.

Анфиса налила себе воды и не ушла. В этом и была вся беда: она не уходила, он не уходил, и они оба сто раз уже могли разойтись по комнатам, но почему-то стояли тут, в синем ночном свете, на расстоянии шага, который ни один из них пока не сделал.

— Я тут подумал, — сказал Андрей, — ты ведь можешь завтра не улетать.

«А, даже так? Без подхода, по-деловому», — усмехнулась про себя Анфиса.

Она медленно поставила стакан.

— Поздравляю. Ты умеешь думать. И зачем мне оставаться?

— Все знают, что ты задержишься. Твои сотрудники, родители — все. У тебя сто лет не было отпуска, ты можешь его себе позволить, — называл он причины, логичные, правильные, но совсем не те, что она хотела услышать. И прекрасно понимал это. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — наконец выдохнул Андрей.

Анфисе казалось, когда между ними перестанет стоять Тим, им обоим станет легче. Но стало почему-то тяжелее. Стало страшно. Страшно быть отвергнутым. Страшно оказаться обманутой. Страшно ошибиться. И страшно не рискнуть. Но страшнее всего было то, что они так и разойдутся по своим комнатам, не сделав этого последнего, единственного шага.

— М-м-м, — кивнула Анфиса. — Всё?

— Нет, — покачал головой Андрей.

Воздух между ними сгустился так, что его можно было резать ножом.

— Знаешь, в чём твоя беда? — она подняла глаза. — Ты так привык, что все от тебя чего-то хотят, что разучился понимать, когда хотят тебя.

— А меня хотят? — тихо спросил он.

Это было нечестно. Это было ровно то, о чём они оба думали и о чём поклялись себе молчать.

Но какой вопрос — такой ответ.

— Да, — просто сказала Анфиса, словно не припасла на этот случай ни одной колкости.

И кто из них сделал этот чёртов последний шаг первым, сказать было уже невозможно.

Просто синий свет. Просто его рука у неё на затылке, в густых тёплых волосах. Просто её ладони на его груди, сгребающие в горсть ткань рубашки. И стакан с водой, забытый на краю стола. И тишина, в которой громче всего было одно на двоих дыхание.

— Это, — выдохнула Анфиса между поцелуями, взывая к остаткам разума, — очень плохая идея.

— Худшая, — согласился Андрей, подхватывая её на руки так же легко, как тогда, в саду, в первый вечер. — Скажи «нет» — и я отнесу тебя к двери твоей комнаты.

Она запрокинула голову.

— Не дождёшься.

И именно от этих двух слов окончательно и сорвало предохранители.

Он понёс её наверх, мимо всех других комнат — в свою. И где-то на краю гаснущего сознания мелькнула последняя трезвая мысль: завтра они всё равно расстанутся. Завтра она улетит, а он останется.

Но до завтра ещё было так далеко.

— У тебя отвратительно дорогое постельное бельё, — сообщила Анфиса, рассматривая потолок.

— Тебя сейчас правда волнует бельё? — Андрей приподнялся на локте, всматриваясь в её лицо.

— Меня волнует, что я не дотягиваю до интерьера.

— Иди сюда, — сказал он. — Сейчас я это исправлю. Компенсирую тебе комплекс неполноценности.

Он целовал её, спускаясь от губ к шее, к ключицам, к тому месту, где испуганной птицей билось её сердце. Над ним он задержался и просто прижался губами — бережно, словно знал, что однажды его уже разбили, и обещал, что он этого не сделает. От этой внезапной нежности у Анфисы перехватило дыхание сильнее, чем от всего остального.

— Эй, — прошептала она, запуская пальцы в его волосы, — без сантиментов, Олейников. У нас не роман, мы просто совершаем ошибку. Большую, осознанную ошибку по обоюдному согласию.

— Самую лучшую ошибку в моей жизни, — прошептал он, вдыхая запах её кожи.

— А вот это уже похоже на комплимент.

— Помолчи, Анфиса.

— Не дож…

Он не дал ей договорить. Она и не пыталась, с благодарностью принимая пустоту, которая наконец-то вытеснила из головы весь хаос последних дней. Доберманы, юбилей, гипс, стрижи, кольцо, расследование, вечеринка, чемодан — вся эта безумная карусель остановилась, сжавшись до размеров одной комнаты и двух людей, которым было категорически нельзя, но очень, очень нужно.

А когда всё стихло и стало не разобрать, где заканчивается Андрей и начинается Анфиса, она сказала всё в тот же потолок, что, кажется, стал значительно ниже:

— Поздравляю, Андрей Викторович. Вы официально переспали с фальшивой невестой брата, которой он категорически запретил это делать.

Он повернул голову. В темноте блеснули его глаза — синие, как бесконечность.

— Знаешь, что самое страшное? Мне плевать.

— Завтра ты будешь в этом так же уверен?

— Завтра, — сказал он, притягивая её ближе. — Давай все претензии — завтра. Спи.

И она, мечтавшая о сне как о спасении, вдруг поняла, что боится закрыть глаза. Боится упустить хоть мгновение этого хрупкого «сейчас». Хочет впечатать в память каждую секунду: тепло его кожи, ритм сердца под щекой, ощущение абсолютной правильности происходящего. Сохранить, сберечь. И не думать о том, что завтра неизбежно наступит.

— Андрей.

— М-м?

— Это всё равно была плохая идея.

— Худшая, — согласился он в темноту. И добавил, уже почти засыпая: — Повторим утром?

Анфиса улыбнулась, пряча лицо у него на груди. Да, они оба смертельно устали, и осуждать его за то, что он отключился, не было сил. И всё же сказала, хотя он уже не услышал:

— Не дождёшься.