Глава 33

Москва, октябрь 2013 года

Стоя в тени трибун поодаль от катка, Владимир наблюдал за тренировкой. На льду, кроме Ринаты и Игоря, никого не было, и он сделал вывод, что Алла специально распределила время таким образом, чтобы они могли заниматься отдельно от других ее подопечных. Разумно. Рината не из тех, кого стимулирует наличие конкуренции в группе. Для нее есть только один соперник — она сама.

С того места, где он стоял, каток был виден не полностью, и на какое-то время Владимир потерял дочь из поля зрения. Зато Алла по-прежнему находилась возле бортика, и волосы ее в бледном осеннем свете, проникающем сквозь расположенные по периметру катка окна, отливали серебром. Двадцать лет тянулись так долго и пролетели так быстро… Надо льдом разнесся ее звонкий, хорошо поставленный голос, но он, задумавшись, не уловил сути слов. Снова показалась Рината, и Владимир почувствовал сопровождающие его уже много лет гордость и сожаление. Двадцать лет сожаления… Поначалу он хотел подойти и так же, как Алла, встать у бортика, посмотреть за тем, как идет работа, но передумал. Не стоит.

Не оборачиваясь, он зашагал прочь.

Москва, март 2010 года

— Приехали. — Владимир остановил автомобиль и повернулся к спутнице. Рината сидела, уткнувшись в ворот дутой куртки в цветах российского триколора. Волосы ее были заплетены в небрежную косу, несколько прядок обрамляли худое личико с заострившимися скулами и ввалившимися щеками.

За три недели, проведенные в больнице, она похудела и осунулась, а под глазами залегли темные круги. Владимиру хотелось протянуть к ней руку и убрать непослушную смоляную прядку за ухо, но он понимал, что любое проявление чувств вызовет в Ринате волну протеста.

Поджав губы, он вздохнул и выбрался на улицу. Лицо тут же защипало от мороза. Он обошел машину, достал из багажника костыли и открыл дверь со стороны дочери.

— Давай помогу. — Владимир сделал попытку подхватить Рину под локоть, но та дернулась от него и вцепилась в один из костылей.

— Я сама, — хрипло выдавила она, так и не удостоив его взглядом.

С видимым усилием она-таки выбралась из салона. Нога её была загипсована, и врачи прогнозировали, что гипс ей придется носить еще не менее трех недель.

Выхватив у Владимира второй костыль, она устремилась к подъезду. Бердников забрал из автомобиля борсетку с документами, прихватил Ринины варежки, валяющиеся на сиденье и, поставив машину на сигнализацию, быстрым шагом направился следом.

В квартире он вновь предпринял попытку помочь ей снять куртку, но в ответ получил очередное категоричное «сама». Правда, в этот раз она удостоила его-таки взглядом. Холодным, неопрятно колющим сердце. Режущим его, словно тупой нож. Но этого стоило ожидать. Поймет ли она когда-нибудь? Сумеет ли простить? И что, в сущности, она должна понять? Нечего тут понимать…

Рина уехала с ним из больницы лишь при условии, что как только ей снимут гипс, он откажется от опеки и вернет её в детский дом. Он согласился. В конце концов, до этого момента еще оставалось достаточно много времени, и он собирался сделать все от него зависящее, чтобы дочь поговорила с Аллой. Она должна была остаться с матерью, должна была переехать к ней. Рината, безусловно, упрямая, но неужели он, президент Федерации, имеющий в подчинении амбициозных спортсменов, матерых тренеров и кучу сотрудников, не сумеет поставить на место шестнадцатилетнюю пигалицу. Сумеет, конечно сумеет. И все-таки в безупречном плане существовала одна весомая загвоздка — этой пигалицей была его единственная дочь. Но он не мог допустить, чтобы Рината вернулась в детский дом и еще два года терпела нападки со стороны живущих там детей. Она звездочка, упавшая с небес. Она достойна самого лучшего, ее нужно оберегать. Она особенная, талантливая, целеустремленная, у нее огромное будущее, она может выбирать из множества дорог. Но для детдомовских детей она просто выскочка. А выскочек не любят…

Москва, октябрь 2013 года

Алла вошла в палату и, найдя глазами Савченко, улыбнулась. Николай Петрович, увидев бывшую ученицу, казалось, мигом приободрился. Он разулыбался, и его болезненно-бледное лицо сделалось чуточку здоровее.

— Здравствуйте, Николай Петрович. — Богославская подошла к постели и положила на тумбу букет цветов. Осмотрела помещение: светлые, типично-больничные стены, раковина в одном углу и шкаф — в другом, над кроватью на высоте вытянутой руки панель с розеткой и кнопкой вызова персонала. Придраться было не к чему, и все же из груди ее невольно вырвался тихий выдох.

— Аллочка, — прокряхтел Савченко, с усилием поднимаясь на постели. — Рад тебя видеть, иди сюда, — похлопал по матрацу рядом с собой.

Богославская послушно присела, коснулась руки Николая Петровича и легонько сжала.

Из реанимации его перевели три дня назад, но прийти она смогла только сегодня и испытывала по этому поводу угрызения совести.

— Как Вы?

— Да… — махнул он рукой, и лицо его снова озарила улыбка. — Врачи сказали, я легко отделался. Так что не переживай за меня. Как ты сама? Игорь с Ринатой вчера приходили, рассказали, что теперь у тебя тренируются.

— Да, — вздохнула Алла, в глазах её промелькнула усталость.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что не бросила их. Они сложные, с ними тяжело, но я никогда бы не ввязался в эту авантюру, если бы не видел перспективу. Они всех удивят.

— Они многого достигли благодаря Вам, — согласно кивнула Богославская. — Мне очень жаль, что все… так. — Она повела плечом и посмотрела Николаю Петровичу в глаза. — Вы должны были довести их до Олимпиады.

— Я, не я… Какая теперь разница? — Савченко с сожалением поджал губы. — Главное, чтобы они достигли взаимопонимания.

— Взаимопонимание нам всем не помешает, — произнесла Алла и, немного помедлив, тихо добавила: — Вы ведь знаете?

— Знаю, — кивнул Николай Петрович, поняв, о чем она. Теперь уже его морщинистая рука легла на ладонь Аллы, успокаивая, приободряя. — И верю, что однажды вы найдете дорогу друг к другу.

— Иногда есть дороги, которые ведут в никуда. Вот мне кажется, я иду именно по такой. Знаете, Николай Петрович, я часто вспоминаю ваши слова, которые Вы мне сказали, когда мы с Бердниковым… ну, Вы сами знаете. Вы сказали: «Беги от него».

— Но ты побежала прямиком к нему. — В усмешке Савченко не было веселья, лишь тень печали по тому, что когда-то в прошлом он, видевший куда больше своей юной подопечной, не сделал достаточно, чтобы уберечь ее. Он шумно выдохнул и покачал седой головой. — Знаешь, девочка моя, в момент, когда ты думаешь, что все было неправильно, смотри на свою дочь. Разве она — неправильно? Ради нее ты не задумываясь отказалась от продолжения спортивной карьеры. Разве Рината, эта талантливая чудесная девочка — это неправильно?

— Нет, конечно. Я не жалею. Я снова и снова бы поступала так же, если бы можно было отмотать время назад. Только вот ни за что, ни при каких обстоятельствах я бы не осталась в Москве, — глаза её превратились в ледяную сталь. — Я бы уехала, чтобы он никогда… Никогда меня не нашел!.. Но, — губы её сложились в невеселой улыбке. — История не знает сослагательных наклонений. И в миг, когда я впервые встретилась лицом к лицу с Ринатой, с той Ринатой, которая узнала, что я — её мать, я поняла, — она никогда меня не простит. Столько ненависти было в ней. В ее глазах… Я до сих пор не могу забыть этот её взгляд. Я во снах порой вижу ее глаза в ту нашу первую встречу. А все потому что Бердников… Он трус.

— Что же все-таки произошло, Алла? — Набравшись смелости, задал Николай Петрович давно мучивший его вопрос.

Во всей этой темной истории он понимал только одно — Рината дочь Аллы и Владимира. И до Олимпиады в Ванкувере ни Алла, ни Рина правду, похоже, не знали.

— Я когда-нибудь Вам все расскажу, Николай Петрович. Когда-нибудь, но не сейчас. Это слишком для меня, — проговорила Алла и ободряюще улыбнулась. — А Вы давайте, скорее поправляйтесь. Вы нам нужны, Николай Петрович.

— Я теперь ни на что не гожусь.

— Ваши знания и опыт — бесценны, — возразила Алла, поднимаясь на ноги. — Я Вас очень люблю, хочу, чтобы Вы знали это.

— Взаимно, девочка моя.

Алла наклонилась, коснулась его виска и, попрощавшись, ушла.

Идя по коридору, она думала о том, что, возможно, Николай Петрович прав, и Рината однажды сможет спокойно её выслушать. И тогда, может быть, она больше не будет смотреть на нее с такой ослепляющей ненавистью.

Москва, март 2010 года

Она выбралась из автомобиля и, не дав себе даже шанса на сомнения, быстрым шагом направилась к подъезду. Дверь открылась практически сразу, как только она набрала на домофоне цифры квартиры. Он ждал её. А она ненавидела себя за то, что согласилась. Что оставила свою дочь в его доме, что сама не рассказала ей правду, и теперь Рината, отгородившись от всего мира, не желает её видеть. Но как она могла не прийти?

Поднимаясь на лифте на девятый этаж, Алла смотрела на собственное отражение в зеркале и видела в нём женщину, готовую биться за своего ребенка. Сражаться за дочь, за её любовь, за её жизнь. Даже против её воли.

Бердников дожидался её у раскрытой двери. Алла медленно приблизилась к нему — к мужчине, ради которого когда-то не задумываясь бросила бы все, что у неё было. Задрав голову, посмотрела ему в глаза со всей жесткостью и ненавистью, на которую только была способна, и прошла мимо в квартиру. Владимир сделал попытку помочь ей снять пальто, но она одернула плечо, будто его прикосновение обжигало её. Смерила его ледяным взглядом, расстегнула крупные круглые пуговицы, скинула пальто и повесила на вешалку. Не разуваясь, прошла прямиком в комнату. Владимир хотел последовать за ней, но Алла хлопнула дверью прямо перед его носом, без лишних слов указывая ему его место — вне их с Ринатой жизней.

Вся её смелость молниеносно свернулась клубочком и трусливо спряталась, едва она увидела дочь. Рина сидела на диване, поджав под себя здоровую ногу, и читала книгу. Она намеренно не поднимала взгляда, хотя Алла не сомневалась, что Рината слышала и звонок домофона, и ее шаги в коридоре, и хлопок межкомнатной двери. Глупая манера игнорировать то, что она не желала воспринимать, проявилась у нее еще в детстве и с тех пор никуда не делась. На тренировках подобное она позволяла себе редко, а вот вне спортивной жизни это порой доводило Аллу до белого каления. Дочь казалась настолько чужой и отстраненной, что страх, тихий и беспомощный, начал холодом растекаться по телу, проникать в кончики пальцев, в живот, в мысли. В груди больно кольнуло. Рининой жизни вне спорта практически не было. И она, её мать, была рядом, но так далеко… Бесконечно далеко.

— Рина… — Алла сделала шаг к ней, но тут же остановилась, увидев, как тонкие, словно паучьи лапки, пальцы Ринаты с силой вцепились в мягкую обложку книги, сминая её.

— Рината, — набрав в легкие побольше воздуха, выдохнула Алла и, преодолев необъяснимую робость перед дочерью, пересекла комнату. Губы Рины вытянулись в упрямую линию, но несмотря на это, Алла присела на противоположный конец дивана. — Нам нужно поговорить. Ты не можешь вернуться в детский дом. Тебе там не место.

— А где мне место? — Услышала Алла хриплый от долгого молчания голос. Рина подняла на неё взгляд, от которого все внутри похолодело — столько едва сдерживаемой ярости в ее глазах она еще не видела. Да что уж тут, она никогда её такой не видела. Рината всегда была доброй, ласковой, пусть и настырной, целеустремленной девочкой, а теперь…

— Где мне место, Алла Львовна? — повторила Рината тем же тоном.

— Ты будешь жить у меня, — твердо сказала Алла, выдерживая взгляд дочери.

Губы Ринаты скривились, исказив правильные черты лица.

— А Владимир Николаевич говорит, что я должна жить у него. Вы как-нибудь определитесь, только не доходите до драки.

— Рина… послушай меня, пожалуйста. — Внутри всю ее колотило, но Алла держалась, изо всех сил пытаясь придать своему голосу спокойствие. — То, что тебе рассказал Бердников, — это правда. Но я ничего не знала. Я не знала, что ты моя дочь. Я не…

— Ну конечно, не знали, Алла Львовна, — едко усмехнулась Рината, не веря ни единому ее слову, ни единому звуку, слетавшему с завравшихся губ. — Как Вы могли знать!

— Ринат, — Алла протянула руку и хотела дотронуться до её кисти, но Рина вскочила и, едва не потеряв равновесие, схватилась за спинку стоявшего рядом стула.

— Я не желаю слушать Ваши оправдания, Алла Львовна! Все, что Вы скажете, все — ложь! — Она жестко, с леденящей циничностью улыбнулась и, помедлив, проговорила: — Почему ты не сделала аборт, мама!

Рину перекосило, едва она произнесла это слово. Такое важное слово, которое она так хотела когда-то произнести, а Алла — услышать. Но теперь оно было исковеркано, опорочено, разломлено, а все благодаря одному человеку, не погнушавшемуся ничем на пути к своей цели. Алла вскочила и, открыв дверь, гневно, едва сдерживая слезы ярости, рявкнула застывшему в коридоре Владимиру:

— Скажи ей! Скажи ей, что я ничего не знала! Скажи, что это все ты! Ты, сукин сын! — Словно разъяренная рысь, она бросилась к Бердникову и грубо толкнула в грудь, а после вцепилась в ткань его рубашки и зашипела ему в лицо: — Верни мне её! Верни мне моего ребенка, Бердников! — из глаз её покатились слезы. — Верни мне её…

— Алла… — Он приобнял её за плечи. Что он мог сказать? Что он последний трус и не сумел заставить Ринату выслушать его? Что эта маленькая соплячка оказалась гораздо тверже, чем он мог представить? Что только теперь до него дошло, — не в его власти переубедить Ринату, если она что-то решила?..

Рина появилась в дверях и, прислонившись к косяку, спокойно наблюдала за разыгравшейся сценой.

— Отвезите меня в детский дом, — потребовала она, с равнодушной ненавистью глядя на обоих. Ожесточенные черты ее еще детского лица казались странными, словно детство с непомерной быстротой отступало в небытие, а что-то взрослое, пришедшее слишком рано, стремительно занимало его место.

— И не мечтай! — бросил ей Владимир. Алла скинула его руки и повернулась к дочери. Вытерев слезы ладонями, она посмотрела на нее и произнесла:

— Ты не вернешься в детский дом. Если не хочешь жить со мной, вернешься в школу. В конце концов, тренировки никто не отменял.

— А Вы еще не знаете? — сухо ухмыльнулась Рината. — Он не сказал Вам? Не будет больше никаких тренировок. Ни тренировок, ни выступлений, ни фигурного катания вообще! Я больше не собираюсь быть вашей марионеткой!

— Что ты такое говоришь? — Алла не могла поверить, что эти слова ей говорит Рината. Девочка, которая готова была ночевать на льду, девочка, для которой фигурное катание было второй сущностью. — Я не позволю тебе бросить! — Алла приблизилась к Рине и посмотрела на её загипсованную ногу: — Ты не марионетка и никогда не была ею. Ты — личность. Ты спортсменка.

— Хватит, Алла Львовна. Хватит ваших лживых речей! Хватит! Я устала! Как только мне снимут гипс, Вы, — она посмотрела на Бердникова, — вернете меня обратно. На этом все для нас и закончится. Больше никогда я вас видеть не желаю! Ни вас, ни, — она перевела взгляд и в упор посмотрела на Аллу. — Ни… — её голос дрогнул, в груди защемило. Она любила её, она любила его. Всем своим одиноким сердцем, всей своей детской душой. Она позволила им пробраться внутрь себя, завладеть собой, позволила себе открыться для них. — Ни Вас, Алла Львовна. Я никогда больше не вернусь в спорт. Вы забываете обо мне, словно меня никогда не было. — Хлопок ее ладоней прозвучал с последним словом: — Все.

— Я не позволю тебе уйти из спорта, Рината! — уверенно повторила Богославская. — И я не уйду из твоей жизни, не сейчас, когда я обрела тебя…

— Тогда я уйду из вашей, — спокойно и сдержанно, с прежней холодностью сказала Рината. — И я не шучу.

По коже Аллы пробежал холодок. Что-то в глазах Рины, в затягивающей темноте ее зрачков предвещало беду, но Владимир, не понимая этого, осведомился тоном, так похожим на отцовский:

— И как же ты это сделаешь?

— Например, вскрою себе вены. Вдоль, — верхняя губа ее приподнялась, и улыбка, которую она хотела изобразить, стала похожа на оскал. — Клянусь, я сделаю это.

Больше всего Аллу пугал голос и тон, которым Рина говорила это. Говорила так, будто уже успела обдумать и взвесить. И она вдруг поняла, что ее дочь и правда может воплотить угрозу в действительность. Может быть, не с той циничной расчетливостью, но под влиянием порыва, импульса. Хотелось кричать, требовать от Бердникова чего-то. Чтобы он сделал хоть что-то, урезонил свою дочь, дочь, которая была так похожа на него. Но меньше всего сейчас он напоминал человека, способного действовать, способного нести ответственность за чью-то жизнь, даже за свою собственную. Она чувствовала, как тают секунды, а вместе с ними просачивается сквозь пальцы последняя возможность хоть что-то исправить. Они — двое взрослых и девочка, уже начавшая превращаться в женщину, стояли и молчали, и к тому моменту, когда торопливая прозрачная стрелка на висевших над диваном в комнате часах совершила полный оборот, все было потеряно.