Глава 35

Москва, декабрь 2013 года

Рината уже успела раздеться и, нарочито громко гремя посудой, хозяйничала на кухне. Трогать ее Игорь не стал. Скинув обувь, он поднялся по лестнице и вошел в ее бывшую спальню. Первым делом раскрыл шкаф, осмотрел его и, не найдя искомого, обвел взглядом комнату. Он точно знал, что нужная ему коробка находится здесь и собирался во что бы то ни стало отыскать ее. Комната была не столь большая — около пятнадцати метров, и Игорь, сам подбиравший мебель, знал тут каждый уголок. Заглянув под кровать, он вытащил старую сумку Рины, но кроме упаковки салфеток, завалявшейся в боковом кармане, там ничего не было. Сумка отправилась на прежнее место, Игорь же поднялся и с силой выдохнул. Подошел к тумбочке, открыл первый ящик, затем второй, третий и наконец нашел то, что искал. Обувная коробка с письмами. Взяв её в руки, он присел на постель и положил на колени. Осторожно, словно это была шкатулка с драгоценностями, снял крышку и вытащил письма. Провел подушечкой большого пальца по выведенному красивым ровным почерком «Ринате Ипатовой». Внезапное чувство, что он лезет в чужую жизнь, было подавлено мыслями о том, что по-другому нельзя. Рината должна разобраться со своими демонами, иначе…

— Что ты делаешь?

Будто нашкодивший ребенок, застигнутый врасплох, Игорь вскинул голову и увидел застывшую в дверном проеме Ринату. Взгляд её не предвещал ничего хорошего. Сложив руки на груди, она повторила:

— Что ты делаешь?

— Да вот… — Игорь медленно поднялся, забрал из коробки стопку писем и посмотрел Рине в глаза. — Решил убраться.

— В моей комнате? — брови её приподнялись, а на губах появилась легкая язвительная усмешка.

— Это моя комната, — в тон ей ответил Игорь и, приблизившись, покачал перед Риной письмами. — А это — хлам. И я хочу от него избавиться.

Не дав ей ничего сказать, он быстро вышел из комнаты и стал спускаться вниз.

— Игорь! — Рината бросилась следом. Догнала его у кухни, дернула за рубашку и попыталась забрать письма. Однако Игорь, с силой сжав запястье, отвел ее руку в сторону. — Отдай мне их!

— Зачем? — глядя ей в глаза, с издевкой улыбнулся он. — Они тебе не нужны. Ты же сама говорила, что ничего нового из этих писем не узнаешь, что это напоминание о ненависти. Так может, хватит? Выброси их и отпусти.

— Отдай! — повысила голос Рината, будто не слыша его. Снова попробовала достать прямоугольники белых конвертов, но Игорь и теперь не позволил.

— Хорошо, — кивнул он. — Читай. Прямо сейчас.

— Нет.

— Тогда я их сожгу.

Отцепив пальцы Ринаты от своей рубашки, Игорь уверенным движением открыл кухонный шкафчик и достал оттуда коробок спичек. Только затем повернулся к Ринате. Та стояла не двигаясь, и не мигая смотрела на письма в его руках.

— Жги, — вдруг абсолютно спокойно произнесла она, переведя безразличный взгляд на его лицо. — Мне все равно.

— Хорошо, — ответил он столь же равнодушно. Положил письма на столешницу, вытащил спичку, чиркнул ею по коробку и взял один из запечатанных конвертов. — Но учти, ты никогда не узнаешь, что в них.

Посмотрев на Ринату холодным, решительным взглядом, Игорь поднес краешек первого письма к огню. Рина едва заметно дернулась, но все же осталась стоять на месте, только руки её сжались в кулаки, а губы сомкнулись в тонкую презрительную линию.

— Жги! — скомандовала она, и Игорь в который раз поразился ее стойкости и принципиальной упертости.

Он, сохраняя прежнее хладнокровие, позволил пламени лизнуть бумагу. Коротко выдохнув, Рина отвела взгляд, а губы его тронула кривоватая усмешка. И чего он, спрашивается, ждал, если она, имея в собственности трехкомнатную квартиру в центре Москвы, предпочитала продуваемый всеми ветрами барак? Упрямство, граничащее с глупостью, а он, осел, придумал «гениальный» план… Ага, сейчас!

Когда огонь начал подбираться к пальцам, Игорь бросил кусок обгоревшей бумаги в раковину и взял следующее письмо. Снова чиркнул спичкой. Помедлил и поднес бумагу к огню. Он знал, что Рине не все равно, но не мог понять, что ею движет. Какая-то маниакальная жестокость по отношению к самой же себе. Третье письмо постигла та же участь. Рина стояла на прежнем месте, не делая попыток остановить его. Да пошло оно все! Игорь кинул третий уголок к первым двум и открыл воду. Пепел непрочитанных слов, подхваченный струей, превратился в «ничто», вызывая в его душе сожаление и скорбь. Приблизившись к Ринате, он тихо сказал:

— Она не просто так писала тебе письма. Она хотела сказать тебе то, что ты не желала слышать. Я могу сжечь каждое на твоих глазах, Рината, только что потом?

— Мне все равно, — хрипло повторила она.

— Ты можешь строить из себя снежную королеву, которой безразличны чувства других людей. Ты можешь даже заставить поверить в это окружающих. Но ты вовсе не такая, и мы оба это знаем. Просто дай себе волю. Поверь, станет легче.

Рината отвела взгляд и дернула плечиком. Не последовало ни возражений, ни криков, ни слез, и сложно было сказать, хорошо это или нет. Одно Игорь знал наверняка: самого его эта сцена порядком измочалила. Больше не проронив ни слова, он ушел в спальню.

Когда дверь за ним закрылась, Рината трясущимися руками сгребла оставшиеся письма и уселась на табурет. Прикрыла глаза. Из груди её вырвался то ли всхлип, то ли стон, она и сама не понимала. Ей хотелось накинуться на Игоря с требованиями больше никогда не трогать её вещи, не рыться в ее душе, не лезть туда, куда лезть ему нечего. А еще ей хотелось очутиться в его объятьях и дать волю слезам. Но она не сделала ни того, ни другого, а так и осталась сидеть на кухне до тех пор, пока не услышала шум в коридоре.

— Ты куда? — спросила она, наблюдая за тем, как Игорь завязывает шнурки на дорогих кожаных ботинках. Рядом с ним стоял черный дорожный чемодан.

— Хочу отдохнуть от тебя, — честно ответил Крылов. Разогнувшись, он набросил пальто, обвязал шею шарфом и только тогда удостоил Ринату вниманием: — Меня не будет три дня.

— А как же тренировки? А Богославская…

— Алла Львовна в курсе. В случае чего, телефон у меня с собой, — произнес он и ушел.

Япония, Фукуока, декабрь 2013 года

Алла молча протянула чехлы Ане, только что покинувшей лед. Та, даже не посмотрев на тренера, взяла их и, не надевая, прошла в уголок слез и поцелуев. Матвей тоже был немногословен.

— Что случилось? — спросила Алла, но он лишь покачал головой и прошел следом за партнершей.

Присев рядом со спортсменами на диванчик, Алла устремила взгляд в экран. Ждать чуда не приходилось — заваленный каскад и недокрут с падением на сольном прыжке откидывали Аню с Матвеем за пределы призовой тройки. Если бы соперники откатались с серьезными ошибками, у них бы еще оставался шанс, а так…

Титова увидела оценки, и из груди ее вырвалось нечто похожее на рык. Повернувшись к Алле, она заговорила негромко, но так, чтобы слова были отчетливо слышны и партнеру:

— Вы довольны, Алла Львовна? Это именно то, чего Вы желали, не правда ли?

— О чем ты, Анна?

— Я о приоритетном выборе между этапом Кубка и финалом Гран-при. О выборе между первом номером российской сборной и парой, которой даже на чемпионат России приходится пробираться через Кубок. Вы должны были ехать с нами в Японию, Алла Львовна, с самого начала ехать, а не отправлять вместо себя хореографа!

— Это не тебе решать, Анна. — Богославская смерила девушку холодным взглядом и поднялась. — Оденься. — Сунула ей олимпийку, которую до сих пор держала в руках и добавила: — Я не делю своих спортсменов на первых и вторых. Так уж получилось, что теперь вы не одни в группе претендуете на участие в Олимпийских играх, но путь у вас разный. Кто-то, — она посмотрела на Матвея, а после снова перевела взгляд на Аню: — не имеет права оступиться на этапе Кубка России, а кто-то должен доказывать свое лидерство в финале Гран-при. Вы чемпионы мира, Аня. Помни об этом, когда снова решишь обвинить кого-то в своих неудачах.

Не желая участвовать в продолжении неприятной сцены, Алла ушла. Не сказать, чтобы упрек был таким уж несправедливым, и все же сейчас она не чувствовала в себе сил продолжать разговор. Аня проводила ее полным злой обиды взглядом и, надев олимпийку, рваным, нетерпеливым движением застегнула ее под самое горло.

— Пойдем. — Матвей сделал попытку взять партнершу за руку, но она отпрянула от него и одарила тем же взглядом, что и Богославскую.

— Не трогай меня! — на эмоциях отрезала Титова. — И не надо меня успокаивать, Матвей! Ненавижу эту выскочку! Золотая девочка, чтоб ее!

— Почему ты так относишься к Ринате, Ань? — с искреннем недоумением спросил Князев. Характер у его партнерши всегда был непростым, но после появления в группе Рины она словно с цепи сорвалась. — Вы же были подругами. Что случилось?

— Нас обошла Максакова, Матвей! Если ты совсем ничего не понимаешь, посмотри хотя бы на наши баллы! Сто двадцать пять, Матвей! Ты думаешь, Богославская оставит в проигрыше свою любимицу? Так все время было, ты понимаешь?! Всегда! Я пахала не меньше, чем она, но это ничего не значило. Ей стоило только попросить, и все было готово: коньки, лезвия, лучшие платья и программы. Поначалу это не казалось мне таким важным, а потом… потом я радовалась, что она свалила. Но нет, вот опять…

— В сегодняшнем провале не Рина виновата и не Алла Львовна, Ань, а только мы с тобой.

— Ты хочешь сказать, я. — Аня скривила лицо.

— Думай, как хочешь. — Матвей покачал головой и ушел в том же направлении, что и Алла минутой ранее, оставив партнершу наедине с собственными мрачными мыслями и тяжелыми переживаниями.

Игорь был рад возможности сменить обстановку хотя бы на несколько дней, поэтому с удовольствием принял предложение Аллы Львовны поехать вместе с ней в Фукуоку. Сейчас, сидя на трибуне, предназначенной для гостей, и наблюдая за соревнованиями, он понимал, как сильно соскучился по большим международным турнирам. Возможность соревноваться с сильнейшими, возможность стоять на льду под пристальными взглядами тысяч зрителей, заряжаться энергией, кататься так, чтобы не жалеть об упущенном времени.

Только что завершились выступления пар, и зрители схлынули со своих мест, радуясь нескольким минутам для того, чтобы размяться, выпить кофе и перекусить. Игорь же уходить не спешил. Он наблюдал за тем, как разъезжают по катку две ледозаливочные машины, и думал о том, что им с Ринатой нужно работать еще усерднее, потому что соперники не дремлют. Стоило Титовой с Князевым завалить прокат, как их тут же обошли куда менее титулованные, но готовые побеждать Оля Максакова и Ваня Устинов. Они заняли третье место и радовались в «кике» так, будто только что выиграли олимпийскую медаль. Наблюдая за их выступлением, Игорь отметил, что выглядят они на фоне соперников очень достойно. Партнер, высокий, хорошо сложенный, сразу притягивал к себе внимание. Черты лица у него были жесткие, даже резкие, что придавало ему несколько агрессивный вид, прямые каштановые волосы падали на лоб и скрывали виски. Олю же назвать красавицей было трудно: обычная девушка с нормальной, пропорциональной фигурой. Но и в ней было что-то такое, что не позволяло смотреть на нее лишь как на тень партнера. Их поставленные со вкусом программы, были отлично сбалансированы, а костюмы полностью отражали выбранные образы. В общем, выглядели соперники дорого и на льду представляли серьезную угрозу. Первые два места заняли китайская и канадская пары. Сплоченность, понимание друг друга и того, что именно они хотят воплотить на льду — вот в этом и заключалась их сила.

Игорь достал телефон и выбрал из списка контактов номер Ринаты, но так и не нажал на кнопку вызова. Он уже два дня в Японии, а она так и не позвонила. Как она там? Поняла ли, чего он добивался? Эти вопросы волновали его с того времени, как он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь.

— Я даже спрашивать не буду, почему ты тут один сидишь, — прозвучал звонкий голос совсем близко от него.

Игорь повернул голову и довольно улыбнулся. Девушку, присевшую рядом, он не видел уже пару лет, и за эти годы она, казалось, совсем не изменилась. Та же кривоватая усмешка, тот же лукавый взгляд голубых глаз, те же длинные черные волосы, рассыпанные по плечам. Марина Самарина была важным человеком в его жизни и, пусть в личных отношениях у них не задалось, они остались хорошими друзьями и всегда находили время для встреч.

— Я очень рад тебя видеть, — Игорь легонько толкнул Марину плечом.

— На самом деле, я тоже. Только не могу понять, что ты забыл в Японии, когда твоя партнерша, как я понимаю, находится в Москве.

— Мне нужно было развеяться, — хмыкнул Игорь. — Как ты?

— Как-как, — пожала плечами Марина, — работа-дом, работа, работа-работа… — она тихонько засмеялась и посмотрела на него: — Даже сейчас я буквально на пять минут, потому что скоро начнется пресс-конференция пар, и я не могу её пропустить. Ты, Крылов, конечно, дал жару! — ухмыльнулась Самарина. — О тебе и твоей партнерше только ленивый за океаном не говорит. Как тебе удался этот финт ушами?

— В смысле? — не понял Игорь, и Марина, придвинувшись поближе, шепнула:

— Как тебе удалось вытащить из подземелья заколдованную принцессу?

— А-а… Ну, — нахмурив лоб, Игорь заговорщицки подмигнул ей и понизил голос: — Только никому не рассказывай.

— Могила! — заверила его Марина.

— Я спустился в подземелье…

— А как ты нашел это подземелье? Оно же было скрыто от посторонних глаз?

— Мне подсказало одно… зеркальце. Оно очень любит быть в курсе всего, что творится в королевстве.

— Мне бы такое зеркальце, — хихикнула Самарина, на что Игорь наградил подругу снисходительным взглядом.

— Это зеркальце очень… м-м-м, скажем так, вредное. Вы с ним точно не поладите.

— Ладно, черт с ним, с этим зеркальцем! Что дальше то было? — Марина в нетерпении закусила губу.

— Отыскал я подземелье. За годы, которые провела взаперти принцесса, оно практически развалилось, но мне удалось проникнуть внутрь. Там было очень холодно и сыро, но я все-таки нашел темницу, в которой принцесса была заточена.

— И ты освободил её?

— Самарина, не беги впереди паровоза! — шутливо возмутился Игорь. — Проблема заключалась в том, что ей там было комфортно, и она не захотела оттуда уходить.

— Комфортно в темнице? — фыркнула Самарина.

— Ну да. Она боялась, что после стольких лет заточения не сможет выйти на свет.

— Она в вампира, что ли, превратилась? — хлопнула она ресницами и почесала затылок.

Игорь задумался. А после улыбнулся и сказал:

— Неплохое сравнение. Иногда мне кажется, что так оно и есть. Но не суть. Я уговорил этого прекрасного вампиреныша выйти из подземелья.

— Как-то все просто для сказки.

— А самое интересное только начинается, — вздохнул Игорь. — Как оказалось, принцесса сама обрекла себя на такое существование. Никто никуда её не заточал.

— Но какой смысл? Если бы принцесса не исчезла и не оставила королевство без законной правительницы, то наверняка бы очень скоро стала королевой… — улыбка на губах Марины внезапно погасла.

— Она спряталась в этом подземелье.

— Спряталась? Но от кого? Все же любили её.

— За ней гналось чудовище. Его невозможно было победить, оно какое-то… бессмертное. Ему нужна была принцесса, оно хотело завладеть ею, подчинить своей воле, заставить править королевством так, как ему было необходимо. Только узнал я об этом слишком поздно.

— Это чудовище снова объявилось?

— А оно никуда и не исчезало, — глядя на пустующий лед, проговорил Игорь. Ледозаливочные машины уже закончили свою работу, и гладкая поверхность катка застыла в ожидании выхода на лед фигуристов. — Принцесса оказалась отражением этого чудовища. И чем глубже в подземелье она пряталась, тем ближе чудовище становилось к ней. Принцесса не понимала, как же такое возможно, она бежала от него, а получалось, бежала от самой себя. И чтобы сердце ее не досталось чудовищу, она приняла решение превратить его в кусок льда.

Игорь замолчал, а Марина, с непониманием покачав головой, дотронулась до его сжатой в кулак руки.

— Какая-то грустная сказка с несчастливым концом.

— Я надеюсь, что это не конец. — Он накрыл руку Марины своей и вздохнул. — Я буду бороться за сердце принцессы.

— Потому что любишь её? — мягко улыбнулась Марина.

— Видишь, как я вляпался? Желал получить королевство, а в итоге хочу лишь, чтобы сердце ее оттаяло. Ну и чтобы больше никаких чудовищ не было в ее жизни.

— Я буду держать за тебя кулачки. — Марина ободряюще улыбнулась и хлопнула Крылова по плечу. Затем посмотрела на часы и, вздохнув, виновато сообщила: — Прости, но мне нужно идти.

— Долг зовет, — уголки губ Игоря дрогнули в понимающей улыбке. — Конечно, иди.

— Скоро увидимся. — Она встала и начала пробираться мимо уже усаживающихся на свои места зрителей. Выйдя на лестницу, махнула рукой: — Пока!

Сбежав по ступенькам вниз, Марина скрылась под трибуной, а Игорь снова уставился на лед.

— «Леди и джентльмены, начинаются соревнования среди фигуристов, выступающих в мужском одиночном катании», — сначала на японском, затем на английском произнес диктор по стадиону приятным женским голосом. И следом на лед один за другим вышли одиночники. Достав телефон, Игорь проверил звонки и смс. Ничего.

Москва, декабрь 2013 года

Рината вошла в гостиную, поставила чашку с только что налитым душистым чаем на журнальный столик и с ногами забралась на диван. Из одежды на ней были лишь розовые носки и теплый шерстяной свитер темно-синего цвета. Свитер едва прикрывал ягодицы, и будь тут Игорь, он обязательно бы отправил её одеваться, но его тут не было. Он бросил её, а сам укатил в Японию, вот так-то.

По телевизору шла трансляция финала Гран-при, выступали одиночники. Рината зевнула и, дотянувшись до чашки, сделала глоток горячего чая. Ниточка от пакетика попала под пальцы, и Рина аккуратно, чтобы не расплескать кипяток, отодвинула ее в сторону. Ради того, чтобы посмотреть на фееричный провал Титовой, она встала в восемь утра и теперь, борясь с сонливостью, наблюдала за тем, как на льду разминаются фигуристы-одиночники, выступающие в первой разминке. Рина вытянула длинные голые ноги и без зазрения совести положила их на низкий столик. Откинула голову на мягкие диванные подушки. Взявшись за плотно облегающий шею ворот свитера, подтянула его к лицу и сделала глубокий вдох. Мягкая шерсть пахла Игорем, его одеколоном и будто бы согревала ее тем же теплом, что и его руки. Два дня назад она, словно воришка, стащила этот свитер из его гардероба и натянула на себя. На Игоре он сидел отлично, ей же оказался велик. Рукава свисали, делая ее похожей на Пьеро из сказки про золотой ключик, и ей пришлось подвернуть их. Но все это казалось совершенно несущественным в сравнении с тем, что так она не столь остро ощущала собственное одиночество, охватившее её, стоило Игорю уехать. Только сейчас она стала понимать, что слишком сильно привыкла к нему. Привыкла до такой степени, что ей с трудом давались несколько дней вдали от него. Квартира, светлая, большая, удобная, казалась уже не такой уютной, времени стало слишком много, а тишина пробиралась в каждый уголок ее существа. Она скучала по нему. Как бы Рината ни пыталась гнать от себя понимание этого, в конце концов ей пришлось смириться. И вот теперь она, независимая и гордая, сидела в его свитере….

Рината протяжно выдохнула и потянулась. Случайно задела ногой одно из писем, веером лежащих на краю столика, и смахнула его. Подобрала и внимательно посмотрела на ровные буквы. У Богославской, в отличие от нее самой, был красивый почерк. Да что уж, она была красива вся — от кончиков ногтей до приятного, мягкого голоса. Очаровательная, женственная, все, за что бы она ни бралась, получалось у Аллы великолепно. А вот у неё всё всегда через одно место. Она не то что выразить свои чувства в строчках, излить на бумагу, она даже на словах сказать ничего толкового не может. Не умеет. Вернув письмо к остальным, Рината взяла всю стопку и положила в коробку. Накрыла крышкой и поставила рядом с собой.

— «До окончания разминки остается одна минута».

За тысячи километров отсюда, в Стране восходящего солнца, спортсмены начали потихоньку покидать лед. Рината пошарила под яркими декоративными подушками и, достав телефон из-под одной из них, проверила, не было ли пропущенных звонков. Ни одного.

Япония, Фукуока, декабрь 2013 года

Богославская стояла в сторонке от основной тусовки на банкете, устроенного по поводу окончания соревнований в финале серии Гран-при. Финала, где её пара заняла лишь четвертое место, уступив второй паре сборной, — Ольге Максаковой и Ивану Устинову. Слова, сказанные Анной после проката, перекатывались, звучали отголосками затихшей бури. И самое печальное, что винить ее за эти слова Алла не могла, попросту не имела права. Какими бы обидными ни были обвинения, в них присутствовала значительная доля справедливости.

Алла осмотрелась и взглядом выцепила Аню из общей массы. Ее фигуристка, одетая в короткое темно-бардовое платье с маленьким круглым вырезом и россыпью блесток по подолу, будто бы и не расстраивалась. Собрав вокруг себя группу довольных её вниманием ребят, она громко смеялась и пила шампанское. Только Алла понимала, что все это — напускное. Аня была подавлена, огорчена и тяжело переживала поражение. В интернате при школе эта девочка, приехавшая из маленького города на Урале, появилась, когда ей только-только исполнилось восемь лет и с тех пор упорно шла к титулу чемпионки мира. Ее тяжелый характер давал знать о себе еще в детстве, а с возрастом она и вовсе стала капризной, завистливой и эгоистичной. Но все же были у Ани и положительные черты, например такие, как целеустремленность и огромная сила воли. Алла до сих пор помнила и в тайне восхищалась тем, как в сложный пубертатный период она старательно следила за своим весом, не позволяя себе лишнего, и уходила позже других ребят из тренажерного зала лишь потому, что боялась потерять форму. Но сейчас Титова копила злобу: на неё, на Матвея и даже на Ринату. Винить в своих поражениях других людей ей было куда проще, чем себя, но Алла и сама чувствовала за собой определенную неправоту…

Поднеся к губам бокал с красным вином, Алла сделала небольшой глоток. К горлу тут же подступила тошнота. Решив, что не стоит употреблять алкоголь на голодный желудок, она неспешно дошла до стола с закусками, поставила вино на поднос для пустых бокалов и взяла канапе с сыром и крупной зеленой виноградиной.

— Отлично выглядишь. — Рядом остановился Бердников. Оценивающе осматривая её, задержался на тонких запястьях, а после перевел взгляд на лицо.

— Ты тоже неплохо, — ответила Алла и сделала попытку уйти, но Владимир удержал её, обхватив за талию. Она напряженно выдохнула и шагнула назад. — Чего ты хочешь?

— Поговорить, — убрав руку, улыбнулся Владимир.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Я хочу, чтобы ты оставил в покое и меня, и моих спортсменов.

Во взгляде, направленном на него, читалось раздражение. Алла схватила свой бокал и, залпом осушив, вернула обратно. Молча махнула рукой и направилась прочь.

— Ты даже минуту постоять рядом со мной не можешь? — вдогонку бросил ей Бердников.

Алла медленно повернулась. Будто не веря собственным ушам, тряхнула головой. Длинные серебряные серьги с фианитами качнулись в такт. Перекинув через плечо волосы, забранные в высокий хвост, Алла провела рукой по светлым прядям, а после подняла на Владимира глаза.

— А что изменится, Владимир Николаевич? Разве можно за минуту переписать годы страданий, на которые ты обрек меня и мою дочь? Меня тошнит от тебя, Бердников! Знаешь, каждый раз, когда мне кажется, что стало чуть-чуть легче, я вспоминаю тот вечер за три недели до Олимпийских игр в Ванкувере. Вот именно тогда ты умер для меня, Бердников, умер!

— Алла… — Владимир подался было к ней, но Богославская, не говоря больше ни слова, развернулась и устремилась вглубь яркой и безликой толпы.

Москва, январь 2010 года

— Кто родители Ринаты? — без стука ворвавшись в кабинет президента Федерации, с порога задала вопрос Алла.

Владимир оторвал взгляд от компьютерного монитора и, ничем не выказывая растерянности, посмотрел на нежданную гостью. Лицо Аллы было бледным и встревоженным, всегда идеально уложенные волосы — растрепаны, пальто распахнуто, а тонкий кашемировый шарф висел на шее так, что один его конец болтался где-то в районе талии, а второй едва доходил до груди.

— Я не знаю, — спокойно ответил Бердников, вставая изо стола.

Он пересек кабинет, закрыл распахнутую дверь и, взяв Аллу под локоть, попытался усадить на диван. Но Богославская вырвалась и, устремив на него какой-то дикий, совершенно непреклонный взгляд, повторила:

— Кто её родители, Володя?

Бердников молчал. Он смотрел ей в глаза и не мог произнести ни слова.

— Скажи мне, что она не наша дочь. — Голос её, мягкий, проникающий в самую душу, сел, пальцы сжались в кулаки. Она смотрела на него, не мигая, и ждала. Ждала… Но чего, она и сама не понимала до конца. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы ее ребенок был жив, хотелось, чтобы скорбь, рука об руку идущая с ней почти всю сознательную жизнь, осталась в прошлом, вот только у этого огромного, несравнимого ни с чем желания была и другая сторона — жестокое, расчетливое предательство. Если ее ребенок жив, если Рината — эта трудолюбивая, ласковая, талантливая девочка — ее дочь, значит… Это значит, что человек, который сейчас стоит перед ней, человек, которого она любила больше жизни, сознательно лишил ее будущего. Сломал ее жизнь, поглумился над чувствами и спокойно, вот так же, как и сейчас, шестнадцать лет наблюдал за ее агонией. — Скажи мне, Бердников.

— Кто тебе рассказал? — только и произнес он.

Алла неверяще покачала головой.

— Я задаю тебе прямой вопрос, а тебя интересует, кто мне рассказал? О чем? О Ринате? Бердников, я не дура! Она — твой ребенок. И если я не её мать, то это значит, что ты изменял мне. Ты врал мне! Ты пытался доказать мне, что моя беременность — это вовсе не то, что мне нужно, а сам… — она поджала губы и вплотную подошла к Владимиру, застывшему на месте. Заглянув ему в глаза, она тихо попросила: — Скажи мне правду хотя бы сейчас.

Но ее слова мало напоминали просьбу. В его сознании они прозвучали пулеметной дробью, ракетными ударами, оставляющими глубокие воронки и груды обугленной мешанины из трусости, упрямства и глупых амбиций. Он смотрел в большие серые глаза женщины, которую любил нежно и долго, но чувствовал себя так, будто видит перед собой собственного палача. Алла сделала шаг назад и, едва не оступившись, покачнулась.

Положила на диван объемную коричневую сумку.

— У меня никого не было, кроме тебя, — наконец, услышала она.

— Нет, — покачала она головой. — Ты не мог так поступить… — из груди её вырвался хрип. — Это невозможно, Володя. Нет…

— Рината твоя дочь, Алла. — Владимир понимал, что врать и дальше уже не имеет смысла. Эта минута, о которой он думал шестнадцать лет, наконец наступила.

— Нет, — еще яростнее замотала головой Алла. Ее полные отчаянья глаза заволокло слезами, губы задрожали. — Нет, Бердников! Господи… — Она опустилась на диванчик и сжала руками голову.

— Алла… — Владимир подошел и тяжело встал перед ней на колени. — Мне нет прощения, знаю…

Подняв голову, она посмотрела на него с такой тоской и болью, что он, не выдержав, закрыл глаза. Никакие оправдания не помогут. Какими, должно быть, ничтожными кажутся ей его слова, если даже в нем самом они вызывают только чувство отвращения и самой низкой жалости.

— Как? — Бесцветный голос казался отражением пустоты, застывшей в глазах. — Расскажи мне, как?..

— В тот день… в день рождения Ринаты, в роддоме, где ты лежала, родился мертвый ребенок. Мальчик. Я договорился с нужными людьми, дал денег. Это же были девяностые… За деньги тогда…

— Зачем? — только и спросила Алла, смотря куда-то мимо него пустым, невидящим взглядом.

— Потому что ты была лидером сборной. Ты должна была выступить на Олимпийских играх. Вернее, тогда я считал, что должно быть именно так. А ребенок… Этот ребенок наверняка бы поставил крест на твоей спортивной карьере, и я это понимал. Я думал, ты оправишься и снова будешь кататься.

— «Этот ребенок»… — Алла усмехнулась. — Зачем ты так со мной? Зачем так с нами? Это же была наша дочь, Володя! НАША!

— Алла… — он попытался взять её ладони в свои, но она не позволила — вырвала руки и уперлась в сиденье дивана по бокам от себя.

— Перед тем как… как отдать… ты видел её?

— Нет.

— Как ты мог так поступить?.. — Она еще не до конца осознавала, не до конца верила в реальность происходящего. А как в такое можно поверить? Как поверить в жестокость человека, которого она столько лет не переставала любить?.. Как поверить в то, что золотые медали были для него важнее собственного ребенка?..

— Что тебе рассказать? В какой именно момент ко мне пришла эта мысль? Вряд ли это так важно, Алла. Я трус, который не смог посмотреть тебе в глаза и признаться, что твоя дочь жива. Трус, который шестнадцать лет наблюдал за тем, как ты хранишь воспоминания о мертвом ребенке, которого ни разу не видела. — Владимир медленно поднялся и присел на диван. — Я трус, который разрушил и твою жизнь, и жизнь Ринаты. Впервые я нашел в себе силы посмотреть на нее через пять лет. Увидел ее и уже не смог оставить в детском доме. Я хотел удочерить её, но мне позволили лишь оформить опеку. А потом…

— Ты привел её ко мне. Чтобы я смотрела на неё. Смотрела и с каждым годом все больше убеждалась, что она твоя дочь, — не глядя на него, сказала Алла. — С момента встречи с тобой моя жизнь полетела кувырком. Почему ты не рассказал все раньше? Почему? — она повернула к нему голову.

— Я боялся.

— Чего?

— Вот этого твоего взгляда, — Владимир качнул головой. — Это странно звучит, но я боялся потерять даже то, что и без того было уже потеряно. Я хотел рассказать тебе. Действительно хотел, но не смог.

— Она родилась семимесячной, Володя. Крохотная. Совсем малышка. Ей нужна была я. Я должна была быть с ней рядом. Я должна была оберегать её, а ты… Ты не побоялся сказать мне, что мой ребенок умер. Но не смог сказать, что он жив. — Алла резко поднялась на ноги и, глубоко вдохнув, шумно выдохнула. Повернулась к Владимиру, так и сидящему на диване со своими мрачными мыслями. — Ты сегодня же расскажешь Ринате правду.

— Нет.

— Что значит «нет»?! Опять боишься?

— Я расскажу ей после Олимпиады. Девочка должна выступить и… — слова его прервал громкий надсадный смех Аллы.

— Ты хоть слышишь себя?! Олимпиада? Володя… Какая Олимпиада?! Или даже теперь Олимпиада для тебя важнее собственного ребенка?! Жизнь тебя ничему не учит, Бердников! Ты сегодня же расскажешь Ринате правду! — Она приблизилась к нему и прямо посмотрела в глаза. — Иначе я разрушу твою жизнь.

Взгляд ее был наполнен непоколебимой решимостью. Она походила на подстреленную волчицу, которая из последних сил бьётся за своих детенышей. Этот взгляд он видел только один раз. Много-много лед назад, когда сказал ей, что необходимо сделать аборт.

— А ты подумай о ней.

— О ней я постоянно думаю!

— Для Ринаты лед — это единственная страсть, Алла! И ты хочешь лишить её золота? Ты знаешь, какая у неё подвижная психика, думаешь, она доедет до Ванкувера, узнав правду?

— Мы не знаем, как она поведет себя.

— Наверняка не знаем, — согласился Владимир. — Но я больше чем уверен, что сезон на этом для нее завершится. Поэтому давай подождём окончания Олимпийских игр, и я все ей расскажу. Обещаю тебе.

— Сразу после окончания, — проговорила она.

— Да, — уверенно кивнул Владимир.

Алла, даже не взглянув в его сторону, взяла с дивана сумку и вышла, тихо прикрыв за собой дверь кабинета. Мужчина, которого она любила много лет, оказался даже хуже, чем она могла когда-либо предположить. Он, словно беспощадное пламя, прошелся по ее жизни, оставляя за собой лишь обгорелые остовы радости, счастья, ее планов и мечтаний. Горькое непонимание смешалось с холодной пустотой, так долго заполнявшей огромную часть ее души. Будь проклята эта Олимпиада в Лиллехаммере! Будь прокляты все Олимпиады на свете, все медали и соревнования! Голова нещадно болела, к горлу подкатывал тошнотворный ком, но Алла упрямо выстукивала каблуками ровную дробь шагов. Чувства заворачивались в ней маленькими смертоносными ураганными вихрями, соединялись воедино, сталкивались и распадались. Сердце требовало, немедля больше ни минуты, рассказать Рине все, что она теперь знала, но разумом Алла понимала, что на этот раз Бердников прав. Месяц… Всего лишь месяц…