ГЛАВА 12

В медотсек, несмотря на откровенное нежелание, я все же пошла. Уговорили.

Когда я сняла с себя всю амуницию, вымылась и переоделась, ко мне в каюту прибежал Пол. Вернее, друг прибежал раньше, но терпеливо ждал в коридоре, пока я приведу себя в порядок.

Эмоции Джонса били через край. Он мне с гордостью рассказывал, что прикрывая нас с воздуха, контролируя ситуацию и консультируясь со штабом, чувствовал себя капитаном звездолета, а я пошагово и в подробностях восстанавливала для него проведенную наземную операцию, не утаив и того, что поймала в броник пулю. Пол, в отличие от Стэнфорда, на меня не орал и не учил жизни, только попросил показать спину, и сразу же заявил, что на ней приличный кровоподтек.

В общем-то, и аргумент, побудивший меня лечь в медкапсулу, Пол выдвинул железный: мой напарник опасался, что боль в спине может отрицательно сказаться на качестве моей стрельбы. Кто знает, как командование решит использовать нашу бригаду завтра.

А пока я лежала на кушетке, накрытая прозрачным стеклянным куполом, и нервно поглядывала на вонзающиеся в мое тело синие лучи, Пол развлекал меня тем, что вспоминал всякие казусы, связанные с Винторезом.

В конце концов я расслабилась и начала смеяться. Вот уж не думала, что буду так скучать по Мэйсону, думая о нем с благодарностью и теплотой. Пожалуй, обязательно скажу об этом Люку, когда вернусь в отдел.

Закончив сеанс и выключив аппаратуру, мы с Полом еще весело хохотали, когда в отсек заглянул босс. Окинув нас придирчивым взглядом, он остановил его на мне и упреждающе выставил вперед указательный палец:

— Не вздумай меня кинуть, Ривз. Если я сегодня не получу положенный мне кусок мяса, завтра весь день будешь учиться его жарить.

Косо взглянув на Пола, Стэнфорд свалил так же загадочно, как и появился, и напарник недоуменно вытаращился на меня:

— Что это было?

— Я его в «Костер» отвести обещала, — неохотно пояснила я, спровоцировав у друга нездоровый интерес к происходящему:

— Ривз, тебя что, папа Стэн на свиданку позвал?

— Ты что, дурак? Какая свиданка? Жрать он хочет. Мясо ему подавай. Ну, я по дурости и ляпнула, что мясо в «Костре» хорошо готовят… Теперь придется идти туда с ним.

Улыбка у Джонса стала отвратительно неприличной:

— Шарлотта, кончай заливать. Можно подумать, он без тебя ресторан не найдет. Да это завуалированная свиданка. Он к тебе клинья подбивать собирается.

— Мозги он мне промывать собирается, — сердито возразила я. — Я под пулю из-за него полезла, вот он и решил меня на путь истинный наставить. Достал со своей гиперопекой. И от этого его «Масика» уже тошнит. Чего ты ржешь? — возмущенно уставилась на ухохатывающегося Пола.

— Ривз, если кто-то в отделе узнает это твое погоняло, оно к тебе приклеится навечно.

— Да ну тебя. Лучше подбрось меня после построения к дому. Флайкорт на вечер твой.

— Ты самоубийца? — не переставая лыбиться, поинтересовался друг. — Собралась бортануть кэпа?

— Я переодеться хочу. Или предлагаешь мне пойти в ресторан в униформе?

— А-а-а, — паясничая, сделал умное лицо Пол. — Ну если переодеться… если переодеться, то это точно свиданка, Ривз, — страшным шепотом заявил он, и я, не выдержав, врезала ему по затылку.

Черт. Похоже, «Стэнфордовские методы» — это заразно.

***

На построении босс выразил всем нам свою благодарность, похвалив за высокий профессионализм и слаженную работу в команде. День отдыха мы получили абсолютно заслуженно, как он считал, но попросил все же не сильно расслабляться завтра, потому что после сегодняшнего показательно-безупречного выполненного задания нашу бригаду официально поставили патрулировать третий квадрат сектора «С» этой звездной системы.

Услышанная новость всех нас несказанно обрадовала: ведь именно ради этого нас всех и отбирали. Это был совершенно новый опыт в нашей карьере, а в случае Пола еще и сбывшаяся мечта о работе в космосе.

Чтобы босс, не дай бог, не ляпнул в присутствии всей команды еще какой-нибудь перл об обещанном ему мясе, я предусмотрительно прислала Стэнфорду на флэтпад сообщение о том, что буду ждать его через два часа в вестибюле торгового центра «Клаудс», и сбросила его координаты. «Костер» находился на крыше центра, а поскольку у отца, как у важного клиента, там была своя бронь, мне не составило большого труда перезвонить администратору и от имени дочери Илвара заказать на вечер столик для двоих.

Оставалось только слетать домой, одеться во что-то соответствующее, а потом отправляться в ресторан. Пола я больше эксплуатировать не стала, понимая, что ему тоже хочется повидаться со своей девушкой, ведь подобный отпуск у нас может случиться не скоро.

К ресторану я собиралась добраться на таксофлайере и предполагала, что времени на сборы у меня более чем достаточно. Я не рассчитывала только на то, что не успею в дом войти, как в гости ко мне заявится мама.

И у нее, и у отца имелись свои ключи, но обычно никто из них ими не пользовался, вежливо перезванивая мне и предупреждая о своем визите. Поскольку новая работа предполагала мое длительное отсутствие, дом я поставила на сигнализацию, оставив родительский телефон на пульте охраны. Когда увидела маму, то подумала, что ей зачем-то доложили о моем возвращении, но, как оказалось, все было намного хуже.

В новостях уже успели рассказать об успешном участии нашей группы в захвате террористической базы и о том, что нескольких человек ранили.

Подозреваю, что у Илвара были какие-то концы в штабе, с помощью которых он выяснил о моем увольнительном, и именно поэтому мама примчалась ко мне домой. Бледная, перепуганная, ненакрашенная — сейчас она как-то сильно роняла высоко поднятую планку безупречной Амели Ривз.

— Лота… — мама замерла на пороге. Губы ее мелко задрожали, некрасиво кривя рот в какой-то жалкой гримасе. — Доченька…

Я не помню, когда видела ее в подобном состоянии, а потому была совершенно растеряна, когда мама, шагнув ко мне, подняла руку и погладила кончиками пальцев мое лицо. Как в детстве…

— Ты жива… — по маминым щекам скатились слезы, лишая меня напрочь душевного равновесия. — Ты не ранена… — прошептала она.

— Мам, я в порядке. Чего ты переполошилась? Все ведь хорошо.

Слова мои заглушили мамины рыдания и какой-то тоскливый, полный отчаяния и боли вой, пробирающийся мне под кожу и переворачивающий все внутренности.

— Разве это хорошо? Что может быть хорошего в том, что моя единственная дочь каждый день ходит по краю пропасти, заставляя меня стоять в стороне и безучастно смотреть на это? Мы с папой думали, что эти полгода ты будешь в безопасности сидеть на этом чертовом звездолете, изучая новую технику, а тебя опять понесло спасать мир.

— Мам, это моя работа. Я ведь уже объясняла тебе. Мне нравится защищать людей.

— А я? — небесно-синие глаза Амели Ривз, казалось, заглянули мне в душу, поселив там панику и растерянность. — А обо мне ты когда вспомнишь? Кто защитит меня, если тебя вдруг не станет? Ты подумала, как нам с папой после этого жить?

— Мам, ну зачем ты так утрируешь? Умереть можно, поскользнувшись на ровном месте и разбив голову. Моя работа такая же, как и любая другая. Тысячи людей работают в СМК…

— Эти тысячи — не мои дети, — закричала мама, начиная меня пугать. — Тебя по кусочкам собрали после Мобиуса. Ты хоть знаешь, что у меня инфаркт случился, когда я к тебе первый раз в больницу пришла? Папа месяц разрывался между мной и тобой. Мне видеть тебя не разрешали, боялись, что это спровоцирует повторный приступ.

Я стояла как прибитая, не находя слов. Я ничего из этого не знала.

Илвар скрыл от меня эту информацию. Хотя если учесть мое тогдашнее состояние, я вообще плохо «фиксировала» первые месяцы госпиталя из-за синтебиотиков и обезболивающих. Маму и Илвара я помню уже крепко сжимающими мои неподвижные руки и обещающими, что все будет хорошо.

— Почему вы мне ничего не сказали? Зачем скрыли, когда я поправилась?

— Разве непонятно? — с горечью прошептала мама. — Потому что ты всегда была для нас на первом месте. Твои мечты, твои желания, твое спокойствие…

— О господи, — я закрыла ладонями лицо, и мне казалось, что пол под моими ногами начинает превращаться в зыбучий песок, засасывая меня в какую-то вязкую воронку. — Вы должны были мне все рассказать.

— А чтобы это изменило? Ты бросила бы ради меня свою работу или эти проклятые «Брайаны», которые ОН тебе подарил?

— Мам, не надо… Не вмешивай в это Боба.

— Почему? Это он во всем виноват. Он. Он подсадил тебя на увлечение оружием и стрельбой. Из-за него ты от меня отвернулась. Ненавижу его. Он тебя не заслуживал. Он не имел права отнимать тебя у меня. Он ни на что не имел права. Мы ему вообще были не нужны. Ни ты, ни я.

— Неправда.

Черт, мне бы нужно было просто промолчать, но что-то во мне всегда становилось на защиту Боба, стоило матери его в чем-то обвинить. Возможно, потому, что мне он говорил то, о чем никогда не рассказывал ей.

— Ну конечно. Непогрешимый Боб Брайан. Всю жизнь я не смела слова против него сказать, боясь, что ты уйдешь от меня. И всю жизнь он незримо будет стоять между тобой и мной. Почему? Почему ты любишь, помнишь и защищаешь его, а я не заслужила и десятой доли тех чувств, что ты испытывала к нему. Что я не так делаю, детка? За что ты так со мной?

— Мам, все так, — вымученно вздохнув, я протянула к всхлипывающей Амели руки и обняла ее. — Ты замечательная, самая лучшая. Это я черствая и неблагодарная. Прости меня. Я не хочу, чтобы Боб был причиной наших с тобой разногласий. Давай не будем его вмешивать. Ты ведь сама от него ушла…

Мама отстранилась, поджимая свои мокрые от слез губы, вдруг показавшись мне невыносимо несчастной и уставшей. Я впервые заметила темные круги под ее глазами, морщинки у глаз и седину у висков, почти незаметную в светлых волосах.

— Сама, — обреченно кивнула она. — Ты хотела знать, любила ли я его когда-нибудь? Любила. Как безумная. В рот ему заглядывала, руки целовать была готова. Прощала ему все: и то, что он стыдился меня, пряча от всех, и то, что пока я сидела с новорожденной тобой взаперти, он каждый день появлялся на людях с очередной красоткой, а потом приходил ко мне, весь пропахший чужими духами и обмазанный помадой. Я всему находила оправдания, лишь бы он был рядом. И не важно, что он проводил больше времени со своими чертежами, чем со мной и тобой… Я ведь так его любила. Я не смогла ему простить только безразличного отношения к тебе.

— Ко мне?

— Боб поселил нас с тобой в совершенно уединенном месте — в доме среди леса, откуда до ближайшего магазина надо было не меньше часа машиной ехать. Помощницу по дому он мне не разрешил нанимать, продукты и все необходимое привозил сам. Тебе было полгода, когда я попросила его позволить мне съездить в город к парикмахеру. Я своей внешностью вообще не занималась, с того момента, как ты родилась, думала, если приведу себя в порядок, снова буду нравиться Бобу. Я только переживала, справится ли он с тобой. А он обещал мне, что не оставит тебя ни на минуту. Обещал… Вернувшись, я нашла тебя сидящей на полу в гостиной с засунутым в рот дулом пистолета. Он дал тебе вместо игрушки свой «Брайан», а сам сидел над своими чертежами… Я думала, что умру, пока шла к тебе. Я боялась, что ты сейчас нажмешь на курок и погибнешь на моих глазах…

— Мама, оружие Боба можно снять с предохранителя только отпечатком пальца владельца. Я не могла погибнуть. Пистолет бы не выстрелил…

— Ты и тут его оправдываешь, — вновь заплакала мама. — Ты не понимаешь, что я чувствовала, представив на секунду, как голова и мозги моей маленькой девочки разлетаются от выстрела.

От ее слов у меня похолодело в груди. Наверное, я действительно не понимала, насколько это было страшно для нее. Это я разбираюсь в оружии лучше, чем в людях, а что о пистолете могла знать молоденькая девушка, наверное, и в руках-то его не державшая?

— Прости меня, мамочка, — гладя ладонями мамины волосы, повторяла я. — И Боба прости…

Влажные ресницы Амели вспорхнули вверх, словно намокшие крылья мотыльков, распахивая заполненные слезами глаза:

— Почему ты просишь прощения и за него?

Я не знала, как объяснить маме, что-только сейчас поняла слова Боба, когда-то сказанные мне о ней, как и то, что он всю жизнь любил только ее одну.

— Потому что он должен был рассказать тебе, а не мне, как сильно любил девушку с лицом и душой ангела. Он всегда говорил, что не имел права к тебе даже приближаться. Но ты была такой удивительной и красивой, что он забыл об осторожности, позволив себе мечтать о невозможном.

— Я тебя не понимаю… — мама замотала головой, пытаясь то ли вытряхнуть из нее мои слова, то ли привести в порядок свои мысли.

— Боб не стыдился тебя, а прятал. Он и меня скрывал от всех, потому что боялся. И все эти его женщины с духами и помадой были фикцией. Алиби. Прикрытием, за которым никто не мог обнаружить единственное уязвимое место Боба Брайана — тебя.

— Неправда, — некрасиво морща заплаканное лицо, просипела мама. — От кого ему было меня прятать? Его все любили. Гением считали. Боготворили.

— Мама, Боб создавал оружие, а не игрушки. И желающих заполучить лучшего оружейника человеческого кластера Вселенной в свои руки было более чем достаточно. У них только рычага воздействия на отца не было. Если бы кто-то узнал о тебе и обо мне, нас запросто могли выкрасть, чтобы заставить Боба на них работать. Я говорю это не для того, чтобы его оправдать, а для того, чтобы ты больше не считала его мерзавцем. Не знаю, будет ли тебе легче от понимания этого, но отец любил тебя. До конца своих дней любил.

Возможно, мне не стоило говорить это маме именно сейчас, потому что легче ей не стало. Она не переставая плакала, а я чувствовала себя такой виноватой перед ней, что хотелось реветь в унисон.

— Я тоже тебя люблю. Может, я не часто тебе об этом говорила, но я очень тебя люблю. А ты знаешь, что я тебе всегда завидовала? Ты такая невозможно красивая. Глаз отвести нельзя. Я никогда не понимала, почему я на тебя совершенно не похожа, почему я такая обыкновенная?

Мама перестала лить слезы, вдруг обняв мое лицо ладонями и начав лихорадочно целовать.

— Ты моя девочка. Моя. Как ты не видишь, у тебя же мои глаза. Цвет другой, но глаза мои. И подбородок мой, и нос мой, и губа нижняя. Вот, смотри, — мама подтащила меня к зеркалу, встав со мной рядом.

Ну, в общем-то, рядом с опухшей от слез Амели Ривз даже я дурнушкой не казалась. Хотя все равно считала, что ни капли на нее не похожа. А вот маме почему-то именно сейчас нужно было доказать мне обратное, и понимая, что это ей действительно необходимо, я молча терпела, когда она, причитая и называя меня своей красавицей, сначала, усадив на стул, распустила мои гладко зачесанные и собранные в хвост волосы, а потом, вывернув на стол содержимое своей сумки, принялась наносить на мое лицо макияж, утверждая, что если меня немного подрисовать, то я стану абсолютной ее копией.

— Кто тебе сказал, что ты некрасивая? Они просто слепые. И вообще ничего в красоте не понимают, — руки мамы порхали то над моими бровями, то над глазами или щеками, и она, не переставая нервно болтать без умолку, вымазывала на меня свою «штукатурку», заставляя лишь безысходно вздыхать. — Вот. Посмотри, — подняв с места, мама снова потащила меня к зеркалу, повторяя одно и тоже, как заведенная: — Ты моя. Моя девочка. Моя дочка.

Испытывали ли вы когда-нибудь желание, глядя на себя в зеркало, оглянуться назад? Именно это мне хотелось сделать, когда мама подвела меня к нему.

Из отражения на меня смотрела Амели Ривз, только молодая, темноволосая и какая-то жутко растерянная.

— Видишь, как мы с тобой похожи, — мама обняла меня за плечи, и у меня на секунду возникло такое чувство, что я схожу с ума.

Не думала, что если мне изменить форму бровей, накрасить глаза, оттенить контур носа, овал лица, и чуть увеличить с помощью карандаша и помады верхнюю губу, то сходство с Амели Ривз будет таким разительным.

— Моя… Моя девочка, — из глаз мамы снова потекли горькие слезы, ломая мое спокойствие, как хрупкий крекер. — Ничего от него нет. Все мое. Он не заслуживал такой умной и красивой дочки, как ты. Несправедливо. Твоим отцом должен был быть Илвар, а не он.

— Мам, не надо, пожалуйста. Не расстраивайся так. Что поделаешь, если у меня два отца. Я ведь люблю Илвара так же, как и Боба. И ничто в этом мире не изменит моих чувств к ним обоим.

— Несправедливо, — мама упрямо трясла головой, не желая принимать правду, причиняющую ей боль. — Это так несправедливо, что у Илвара не может быть своих детей. Он самый лучший на свете муж и отец: ласковый, добрый, заботливый… Я знаю, ты злилась на меня за то, что я запретила Бобу появляться с тобой на людях и требовала, чтобы никто не знал о вашем родстве, но я всегда считала, что так будет честно. Ты больше дочь Илвара, чем Боба. Ведь это Илвар забрал нас к себе, когда нам с тобой было некуда податься; это Илвар не спал ночами и носился с тобой, когда у тебя резались зубки или что-то болело; это Илвар отдал все сбережения, что у нас были, и заложил всю недвижимость, чтобы поднять тебя после ранения на ноги. Он и бизнес готов был продать, если бы понадобилось. Разве он не настоящий отец? Разве он не заслуживает твоей любви?

Если честно, я всегда считала, что это Илвар настоял на сохранении секретности относительно наших с Бобом встреч, а оказывается, он просто всю жизнь выгораживал маму.

— Настоящий. Заслуживает, — душившие меня слезы прорвали выдержку, как плотину, ломая мой взгляд на себя прошлую и нынешнюю.

Я чувствовала себя слепой эгоистичной дурой, зациклившейся на собственных обидах и проблемах, не замечающей за ними, какую боль причиняю любящим меня людям — единственным, кому я была небезразлична в этом мире. Мне вдруг стало страшно, что я могла никогда не узнать, на какие жертвы родители готовы были ради меня пойти. И ведь они никогда ничего не просили взамен, бескорыстно желая мне лишь простого человеческого счастья. Наверное, это наивысшая степень любви — быть счастливым просто потому, что счастлив тот, кто тебе бесконечно дорог.

— Прости меня. За все те годы, что портила тебе нервы и обижала. Прости за нелепые обвинения и жестокость, за то, что нечасто звоню и еще реже появляюсь. Прости мне мою невнимательность. Я так мало времени уделяла тебе и папе… — шептала я, целуя заплаканное мамино лицо. — Но ведь еще можно все исправить. Хочешь?

— Хочу, — мама подняла на меня свои пронзительно-синие глаза и энергично закивала. — Очень хочу.

— Ты ведь умеешь готовить мясо? — я задала глупый, дурацкий вопрос, но он был первым, что пришел в мою несчастную голову.

— Мясо? — удивленно переспросила мама. — Какое мясо?

— Не знаю. А какое Илвар любит? Стейк, например. Здоровенный.

— Умею, — недоуменно сообщила она и растерялась окончательно, когда я спросила ее:

— А меня научишь?

— Научу, — кажется, начиная понимать, куда я веду, стала улыбаться она. — Всему, что умею, научу. Хочешь, прямо сейчас пойдем?

Заклинивший затвор. Я, конечно, очень хотела, но… Но не сейчас. Если я в течение получаса не соберусь и не выйду из дома, Стэнфорд решит, что я его кинула.

— Я бы с удовольствием, но я сегодня договорилась кое с кем встретиться. И если не приду на встречу, то это будет выглядеть очень некрасиво.

— Понимаю, — засуетилась мама. — Я тебя задерживаю? Я сейчас уйду.

Черт, выпроводить ее сейчас тоже было ужасно некрасиво, и я вдруг попросила ее о том, о чем никогда в жизни не просила:

— Помоги мне собраться. Ты ведь разбираешься в одежде лучше, чем я. А я ума не приложу, что мне надеть.

— Встреча деловая, дружеская или романтическая? — радостно встрепенулась Амели.

— Деловая, — не задумываясь, выпалила я.

Нет, а что? Я вообще-то по делу в ресторан иду. Мне шефа мясом накормить надо.

— Тогда надо что-то строгое и лаконичное, — просияла мама, зачем-то ринувшись по ступенькам вверх, явно в мою спальню. — Например, брючный костюм, который я тебе покупала на открытие папиного нового филиала.

Стало невероятно стыдно. На открытии папиного филиала я не была, и костюма в глаза не видела. Нет, обманываю. Видела, что он висит в шкафу — и на этом, пожалуй, все.

Костюм оказался приятной неожиданностью. Не в том смысле, что я о нем мечтала, потому что я все-таки предпочитаю другой стиль одежды, а в том, что он действительно был достаточно строгим и в то же время вполне приемлемым для посещения ресторана.

Жакет и зауженные к низу брюки, не закрывающие косточку на ноге, были черного цвета, а присборенная снизу на тонкую резинку блуза с черным отложным воротничком под горло — бледно-розового. Приталенный жакет едва доходил мне до середины бедра и застегивался спереди на декоративные серебряные крючки.

В целом, выглядела я во всем этом очень пристойно, нервировали только черные туфли-лодочки на невысоком каблуке и сумка-клатч, которую мама прикупила мне по тому же случаю. В такую сумку не то что «Брайан», даже электрошокер не спрячешь. Спрашивается — зачем она мне вообще нужна?

Волосы я попросила Амели закрутить в аккуратный узел на затылке и сколоть заколкой, хотя она настаивала оставить их распущенными и уложить волнами. Но в моем случае это уж точно был бы перебор. Не хватало еще, чтобы Стэнфорд решил, что я так расфуфырилась, желая ему понравиться. Да не собиралась я никому нравиться. И вообще, если кого-то не устраивает настоящая Шарлотта Ривз, то это их личные проблемы. Поэтому когда за мной прилетел таксофлайер, я, усевшись в салон аппарата, достала влажную салфетку и слегка подтерла мамино художество, снова почувствовав себя самой собой.

Только вот не надо мне сейчас вашего пренебрежительного: «Ну и дура.» Я, между прочим, мясо есть иду — и никаких гвоздей.