ГЛАВА 14

– Значит, Славка нашёл себе новую жертву?

Не знаю, зачем я решила рассказать об этом Фёдору, наверное, потому, что меня поведение Ангелины всерьёз обеспокоило. Её агрессия по отношению ко мне – совершенно точно, чего тут скрывать?

– Ясно, что он её накручивает.

– Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Мы разговаривали с Федей по телефону, я лежала на своей постели и смотрела в потолок. Было раннее утро, и я поймала себя на мысли, что мы с Федей всегда общаемся по утрам. Вечерами я притворяюсь, что у нас у каждого своя отдельная жизнь. Запрещаю себе о чём-либо думать, хотя, уже стало понятно, что я без конца думаю о нём. Федя просто взял и поселился в моих мыслях, и я не знала, как мне реагировать на свою тоску, на свою печаль из-за него, ведь, не смотря на все его намёки, он ничего не предпринимал. И всё, что мне оставалось, это повторять себе раз за разом, что у него другая, отдельная от меня жизнь, в которой мне нет места. Понять до конца его намерения, его отношения с Ольгой, я не могла, порой мне очень хотелось его об этом спросить, но я каждый раз себя останавливала. Потому что понимала – за каждым моим вопросом может последовать его вопрос: почему меня это интересует? Конечно, мы оба понимали, чувствовали наш обоюдный интерес друг к другу, но он не делал ни одного шага мне навстречу, кроме вот этих редких разговоров, и я тоже молчала. Слушала его голос, его новости, разговаривала с ним, но никаких важных и опасных вопросов не задавала. Боясь получить ответ, который меня всерьёз расстроит и заставит отказаться даже от этих редких утренних разговоров. Хотя, как раз это, наверное, и следовало сделать. Перестать отвечать на его звонки и начать, наконец, жить дальше. Но вместо верного решения, я продолжала маяться и вздыхать, торопиться к телефону и томиться от звуков Фединого голоса.

Мы с ним играли в дружбу. Два взрослых человека.

– Не хочу, – сказала я честно. – Никакие разговоры на Славу никогда не действовали. Он слишком уверен в своей правоте и идеальности.

– Я умею убеждать.

Я помолчала секунду, после чего повторила со всей решительностью.

– Не надо. Буду надеяться, что она больше не придёт. И следить за мной перестанет.

– Следить? Маш, она за тобой следила?

В голосе Фёдора прозвучало неподдельное удивление и беспокойство. Кажется, о такой мелочи, как слежка, я сказать ему позабыла изначально. И сейчас он насторожился. Попыталась придать своему голосу лёгкости.

– Я пару раз заметила её на улице. Девушка слишком увлеклась. Наверное, Слава чрезвычайно воодушевленно рассказывал ей о том, какая я заноза в его заднице.

– Вообще-то, это не смешно, – заметил Федя.

– Наверное, – невесело согласилась я.

Мы оба замолчали. Эти паузы всё чаще возникали в наших разговорах. В них так и просились слова о том, что я скучаю, его предложения встретиться, но каждая наша встреча заканчивалась пустыми разговорами и долгими взглядами, после которых очень тяжело и обидно было уходить. И я пришла к выводу, что лучше их избегать, чем мучить себя из раза в раз.

– Ты ведь будешь осторожна?

– Конечно, – браво отозвалась я.

– И у тебя всё нормально? – Его вопрос был очень осторожным.

– Всё нормально, я бы даже сказала, что хорошо.

– Тебя на работе любят и ценят? – Вот тут проскользнул откровенный сарказм. Я решила, что оправдываться или мямлить, будет глупо. Поэтому честно сказала:

– Я всё для этого делаю.

– Молодец, – сказал он, но похвалой это как-то не звучало.

В общем, окончание разговора вышло каким-то неудачным. Я отключила телефон и снова уставилась на потолок, на этот раз с неудовольствием. И сама себе сказала:

– Не время тебе, Маша, влюбляться. В кого бы то ни было.

Весь день я находилась в особом сумасбродном настроении. Меня посещали разные удивительные мысли и затеи, которые я принималась разыгрывать в своём воображении. Например, мне пришло в голову, что если и влюбиться, в данных обстоятельствах и моих противоречивых чувствах, то влюбиться бы стоило в Богдана. Он взрослый, серьёзный, ответственный. Несколько угрюмый и немногословный – да, но зато вряд ли преподнесет неприятные сюрпризы, которые стоило бы обсуждать и обсуждать. Так что надобность в бесконечных разговорах по душам отпадёт сама собой.

Меня настолько увлекла эта мысль, что я посоветовала себе этим же вечером к Богдану присмотреться. В шутку так, но посоветовала.

Конечно, с Маратом я общаюсь больше, он весёлый и интересный, умеет общаться с женщинами и нравиться им, умеет делать комплименты, но помимо меня это понимают и все женщины вокруг, и Марат им всем рад, он готов любить их всех. А зачем мне такое счастье? Можно сказать, что общее? А вот Богдан…

– Маш, ты можешь больше не надевать то платье? С открытой спиной?

– Красное?

– Красное.

– Могу не надевать, – безропотно согласилась я. – Но оно мне нравится.

– Оно не только тебе нравится, но ещё Витьке за клавишами. Надоел лажать.

Богдан сурово проговорил это всё себе под нос, не глядя на меня, тяжко вздохнул и отправился восвояси. Я смотрела ему вслед. Никакого налета романтики, и я, в платье с открытой спиной, по всей видимости, Богдана никак не вдохновляла. Вот так печально закончилась моя влюблённость в шефа, не успев возникнуть. Что ж, бывает. Отчаиваться не будем, тщательно следим за настроением. Чтобы стать счастливой, нужно вокруг видеть позитив и красоту.

Вечером я уже привычно вышла на сцену. Богдан потребовал от меня элегантности, по крайней мере, я так расценила его замечание, поэтому платье выбрала светлое, можно сказать, что скромное, но при этом оно смотрелось легко и невесомо. И я в нём казалась воздушной, чистый молочный цвет с лёгким налётом искрящихся блёсток. Волосы я забрала наверх, на шее и в ушах маленькие капельки-«бриллианты», сама понимала, что сегодня выгляжу, как белокурый ангел. Ещё и появилась я перед посетителями с мягкой, нежной улыбкой, обвела зал приветливым взглядом, прежде чем поздороваться и пожелать всем хорошего вечера.

Ничего особенного в этот вечер я не ждала, то есть, никаких сюрпризов. Я исполняла песню за песней по заранее составленному плану, сходила на перерыв, выпила чаю и поболтала с новым барменом за стойкой. За одним из столов ужинала, а точнее, уже вовсю отдыхала компания мужчин, все среднего возраста, все с печатью приличного достатка поперек широких, умных лбов и одинаково нахально нетрезвыми взглядами. Они, не скрываясь, оглядывали женщин в зале, явно были не прочь завязать знакомство, а то и не одно. Один из них уже подходил ко мне поблагодарить за талантливое исполнение одной из среднестатистических попсовых композиций, пробовал взять за руку и даже приложиться к ней губами, мне с трудом удалось избежать его лобызаний. А теперь, заметив меня в баре, мужчина слал мне долгие взгляды и таинственные улыбки. Я старательно делала вид, что занята разговором и ничего не замечаю. Но уже понимала, что следует уйти из зала, хотя бы ненадолго, чтобы ослабить к себе ненужное внимание.

– Маша, тебе подарок. – Бармен наклонился ко мне, проговорил всё это полушёпотом и с таинственной улыбкой.

Я же в ответ нахмурилась.

– Какой?

– Бутылка шампанского. – Коротко пояснил: – Мужик за третьим столом.

Я вздохнула.

– Ясно. И что я должна сделать с этой бутылкой? Выпить и пойти в разнос?

Новенький бармен откровенно усмехнулся.

– Наверное, именно на это он и надеется.

– Думаю, я откажусь от подобной щедрости.

– И что мне ему сказать?

– Скажи, что я на работе не пью, – ответила я, теряя терпение. Нужно было срочно уходить из зала.

– Всё нормально? – спросил меня Марат, когда мы столкнулись с ним в коридоре. Он выглядел суетливым, явно только появился в ресторане, и куда-то подгонял официанток.

Я кивнула, в ответ на его вопрос, и посторонилась, чтобы не мешать.

– У Марата гости, – шепнули мне, и я понимающе улыбнулась. Когда Марат приглашал кого-то из друзей или знакомых поужинать в его ресторан, всегда создавал суету среди персонала. Ему хотелось выглядеть успешным ресторатором. Профессиональная сервировка, особенные блюда, безупречное обслуживание. Я сама пережила выражение его гостеприимства, когда работала официанткой. Знала, что он злится из-за любого просчёта.

Через пятнадцать минут мой перерыв закончился, я как раз успела выпить чай на кухне и поболтать с поварами. Пора было возвращаться на сцену, и я надеялась, что за это время мой сегодняшний настырный поклонник успел найти себе новый объект для соблазнения. Я поднялась на сцену, кинула быстрый, осторожный взгляд в сторону шумного столика, подавила недовольный вздох. Даритель шампанского продолжал на меня пялиться, но теперь уже по-дурацки не улыбался, лишь смотрел. Ничего хорошего я от его взглядов не ждала. Пока музыканты за моей спиной настраивали инструменты, я невольно поискала взглядом Марата, раздумывая, стоит ли пожаловаться ему на ненужное внимание, если мужчина решит ещё чем-то меня осчастливить. Марат нашёлся за столиком недалеко от сцены, сидел в компании, улыбался, что-то с энтузиазмом рассказывал, а я застыла, встретившись взглядом с человеком, сидящим рядом с ним.

На какое-то мгновение я потерялась. Потерялась настолько, что забыла, для чего я здесь стою. Что это моя работа, что мне надо петь, а помимо пения не мешало бы улыбаться и выглядеть жизнерадостно. А я смотрела на Фёдора и пыталась справиться со сбившимся дыханием. Так и хотелось предъявить судьбе конкретные претензии. Разве о подобных сюрпризах не нужно предупреждать? Каким-нибудь предчувствием, или всплеском взбунтовавшейся интуиции. Чтобы не так вот… обухом по голове.

Лишь спустя пару секунд я осознала, что Фёдор не просто сидит рядом с Маратом, между ними Ольга, которая с Маратом и болтает, и не замечает меня. Она просто не смотрит – ни на сцену, ни в зал. Она держится уверенно, легко, чуть высокомерно улыбается, смеётся над рассказом Марата, и также не видит, что Фёдор рядом с ней мрачнеет на глазах. Смотрит на меня, разглядывает очень внимательно, хмурится и мрачнеет.

Вот, спрашивается, что такого он во мне видит, что его это настолько сильно напрягает?

– Маша.

Я вздрогнула от звука чужого голоса прямо у меня над ухом. Оглянулась на гитариста. Оказывается, уже прозвучал проигрыш песни, а я всё стою, разинув рот от растерянности. Хороша певица.

Нужно срочно собраться. Я вздохнула, зажмурилась на секунду. Это мгновение должно было дать мне возможность собраться с мыслями, с силами, но, когда я открыла глаза, я поняла, что на меня уже не только Фёдор смотрит, меня заметила Ольга. Да и Марат глядит с лёгким недоумением, явно не понимает, почему музыка звучит, а я молчу. Ольга наклонилась к нему и что-то сказала, не спуская с меня глаз. Марат принялся что-то говорить, на его лице сверкнула улыбка, он даже жестикулировал, видимо, меня хвалил. Перегнулся через Ольгу к Фёдору, принялся тому что-то говорить, но Фёдор лишь молча кивнул, а сам продолжал сверлить меня взглядом. Я заметила, как недовольно он поджал губы, видимо, то, что от Марата услышал, ему не слишком понравилось. Мне снова захотелось зажмуриться, на этот раз от досады. И настоятельно попросить Марата заткнуться, прямо со сцены, в микрофон. Взять и шикнуть на босса:

– Заткнись, наконец.

Ольга на Фёдора посмотрела. Повернула голову и уставилась ему в лицо. Тот, кажется, кашлянул, от меня отвернулся. А её следующий негодующий взгляд достался мне. Она, вообще, смотрела на меня с возмущением, окидывала меня истинно женским, оценивающим взглядом, явно сравнивая с той девицей-простушкой, что встретила в доме бывшей свекрови, и тем, что видела сейчас. Ну да, мой сценический образ несколько отличался от того, какой меня видели люди каждый день. И, видимо, Ольгу эта заметная разница и разозлила, и впечатлила, и, возможно, вызвала ещё какие-то неприятные чувства в её душе.

– Маша, – снова услышала я, и, наконец, отвернулась от зала.

– Хочу спеть другую песню, – сказала я Борису Владимировичу, нашему руководителю. Он стоял у небольшой звуковой установки, рядом был открытый ноутбук, и именно он подбирал аранжировку каждой песне.

– Что за капризы? – удивился он.

– Не капризы, – отказалась я. Широко улыбнулась. – Настроение.

Возможно, я была не права. Возможно, мне не стоило лезть на рожон, что-то делать назло и, наверное, после я сильно пожалею. Наверняка, пожалею. Но пока я стояла на сцене, пауза затягивалась, и мне хотелось скинуть с себя неприятное чувство растерянности и неловкости. Если честно, мне хотелось рвать и метать, не знаю, что именно разрывало меня изнутри, была ли это ревность, или недовольство из-за того, что меня разглядывают и изучают, как нанятую развлекать гостей лицедейку. По крайней мере, Ольга, оправившись от первого удивления, смотрела на меня именно так. Кажется, даже что-то едкое сказала Фёдору негромко, от чего тот поморщился, но промолчал.

Он промолчал!

Музыка снова зазвучала, я вернулась к микрофону, чувствовала, как сердце взволнованно колотится в груди. Всё-таки я что-то делала не то, и даже не понимала для кого и для чего. Пытаюсь быть смелой и дерзкой, отстоять собственное достоинство перед женщиной, которую всё-таки считаю соперницей, или в чём-то признаться? Наверное, выглядела я как-то по-особенному воодушевлённо, потому что Марат вдруг замолк на полуслове и взглянул на меня с недоумением, а я улыбнулась ему. И после проигрыша запела.

«Если бы не ты, кто б меня спасал?..»

Песня была известная, у всех на слуху в последние месяцы, поэтому у меня было оправдание. Она была в моём репертуаре, мы репетировали её с ребятами, но до этого дня я её не пела. Настроения не было. А вот сегодня оно появилось.

«Для кого бы я продолжала петь? В чьи глаза бы вечно могла глядеть?»

Это была откровенная провокация, и я даже наслаждалась произведённым эффектом. Первую минуту, а потом… Потом мой взгляд остановился на Федином лице, он сидел всё такой же хмурый и суровый, и это мне вдруг стало куда важнее того, что он что-то не сказал Ольге в ответ, промолчал… Я смотрела на него и пела, и все слова песни будто сами собой возникали в моей голове и складывались именно в то, что я хотела сказать ему. Давным-давно хотела сказать, всеми теми длинными ночами в одиночестве, когда я лежала в темноте и думала о том, для чего мне вообще эти чувства к нему. К мужчине, рядом с которым другая женщина. Не я.

«Ты мой день, и ночь, мой свет и дождь…».

«Мой любимый человек».

И песня у меня вышла по-особенному вдохновлённая, я пела так, что, наверное, впервые смогла приковать к себе всё внимание зала. Меня слушали очень внимательно, люди, сидящие спиной, оборачивались, на меня смотрели. В молодости я частенько мечтала о том, чтобы однажды произвести такое впечатление. Ведь недаром говорят, что петь в ресторанах сложнее всего. Практически невозможно переключить внимание посетителей с еды на музыкантов, перестать быть для них фоном. Сегодня мне это удалось, впервые, а мне… мне было всё равно. Я пела не для них, я пела для одного-единственного человека. И наслаждалась этим, как никогда. Наслаждалась, улыбалась, а внутри всё рвалось от бессилия. От понимания того, что песня закончится, я уйду со сцены, а он останется в зале… не со мной.

«До конца с тобой я хочу идти, в темноте твои узнавать шаги…»

«Мой побег и плен… Мой любимый человек».

Наверное, именно от этого бессилия, мне уже было всё равно кто и что подумает. Разве я не имею право на слабость? На необоснованную надежду, иллюзию, да даже если и ошибку? В конце концов, я всего лишь женщина. Которая любит.

Когда музыка смолкла, на короткое мгновение в зале ресторана повисла тишина, затем мне зааплодировали. Никаких феерических «браво» и «бис» не было, по молодости, правда, я о таком фуроре мечтала, как и все девочки. Но аплодировали мне оживлённо, с благодарностью, и я с той же благодарностью улыбнулась, сказала «спасибо» в микрофон, и к той секунде уже не понимала, как мне на Фёдора взглянуть. На протяжении всей песни я смотрела на него неотрывно, а теперь стало жутко неловко, даже стыдно. Я ещё раз поблагодарила зрителей, и поторопилась спуститься со сцены.

– Молодец, – отрывисто сказал мне Богдан, наблюдавший за происходящим от бара. Я ему коротко улыбнулась и поспешила дальше.

Может я, конечно, и молодец, но делать этого всё-таки не стоило. Кому я что доказала? Я зашла за тяжёлую штору и остановилась в полумраке коридора. Стояла и смотрела в стену тяжёлым взглядом. Соображала, что мне теперь делать.

– Ты что-то не то сотворила, да?

Я отступила на шаг в сторону. Марат откинул край шторы и теперь смотрел на меня, весело и испытывающе. Весело ему!

Я покрутила ногой, уперевшись каблуком в пол. Посмотрела на носа своих туфель. Решила поинтересоваться:

– Они уходить не собираются?

Он хмыкнул. Вошёл в коридор, остановился напротив меня.

– Ты что, спишь с Ольгиным мужем?

Я на него посмотрела.

– Во-первых, он ей не муж. У неё другой муж, сам говорил. А, во-вторых, нет, не сплю. Если это имеет для тебя какое-то принципиальное значение.

– Вообще никакого. – Марат вздохнул напоказ. – Просто немного позавидовал. Мне так никогда в любви не признавались.

Я протестующе вздёрнула подбородок и взглянула на босса с вызовом.

– Это просто песня.

Он разулыбался ещё шире.

– Ага. Просто песня. Меня аж до мурашек пробрало. А это, знаешь ли, не часто случается.

– Конечно, – пробурчала я под нос, – такого толстокожего бегемота.

Глаза Марата откровенно смеялись, он погрозил мне пальцем.

– Помни, с кем говоришь, краса моя.

Я взглянула на него умоляюще.

– Можно я больше не буду сегодня петь? Пожалуйста, не заставляй меня! Я не могу.

– Зараза ты, Машка. Дел натворила, а потом – пожалуйста.

– Она же меня съест, Марат. Она же мегера.

– Чепухи не неси. Ольга – нормальная девка. С претензиями, конечно, но…

– Ты мне зачем это говоришь?

– Не знаю, – честно сказал он. Затем рукой на меня махнул. – Иди домой. От греха.

От такого предложения мне заметно полегчало. Правда, когда он вышел в зал, я не удержалась и тоже выглянула. Ни Фёдора, ни Ольги я за столом не увидела. То ли ушли, то ли просто вышли из зала. Я вздохнула и опустила штору. Зато оказавшись в своей комнатушке, которую братья гордо именовали гримёркой, и, взяв в руки телефон, увидела на экране пропущенный вызов от Фёдора. Как говорится: допелась. Я присела за столик, подперла рукой подбородок и стала смотреть на своё отражение в зеркале. Волей-неволей вспоминалось, как смотрела Фёдору в глаза, пока пела. И как всё остальное, целый мир, отступил в эти минуты за черту.

«Маш, нам надо поговорить».

Сообщение высветилось на экране телефона, а я вздрогнула от короткого сигнала. Сидела и смотрела на экран, раз за разом перечитывая предложение. Фёдор не позвонил, он прислал мне сообщение, а я… я ничего не ответила. Попросту не придумала, что ему сказать. Согласиться на разговор, повиниться за своё поведение, поклясться, что ничего такого в виду не имела? Просто случайность, просто блажь… Взяла в руку телефон, и после короткого раздумья, нажала кнопку отключения.

Кто бы знал, какая это пытка! Я всю ночь не спала, крутилась с боку на бок, гадая, что ещё мне Федя написал. Вдруг что-то важное, а вдруг звонил, а я вне доступа, и он огорчился, он злится от бессилия, ведь у него для меня столько слов!.. В три часа ночи я встала с постели, чтобы включить этот треклятый телефон и, наконец, точно узнать. И не обнаружила ничего, ничего нового! Ни сообщения, ни слова, ни звонка. Обидно было до ужаса. Настолько, что я впервые за много недель, с момента расставания со Славой, когда я убегала в слезах из дома, расплакалась. Мне было настолько обидно, в душе так пусто, будто что-то звенело и расходилось по моему сознанию одиноким, тоскливым эхо. Ни одному мужчине в своей жизни я не пела о том, что люблю его. Андрюшка не в счёт, мы были детьми и готовились к выпускному, к тому же, не так уж сильно я была в него влюблена. А за свою взрослую, осознанную жизнь мне впервые захотелось сделать такой поступок для мужчины. А в ответ сухое: надо поговорить.

– У тебя без меня есть с кем говорить, – расстроено и возмущённо проговорила я в темноту, закуталась в одеяло и приказала себе спать.

Ничего удивительного, что утром проснулась разбитая и без настроения. Пролежала в постели дольше положенного, затем больше времени, чем обычно потратила на макияж, в попытках замаскировать последствия бессонной, тревожной ночи. Сегодня была назначена репетиция, так что мне надлежало появиться в ресторане на три часа раньше. И то, уже через полчаса после начала мне с некоторой ехидцей заметили:

– Кто-то сегодня не в голосе. Зато вчера птичка весело пела.

– Хватит издеваться, – попросила я без всякой злости. Выпила воды и присела на высокий стул. Музыка резко ударила по ушам и тут же смолкла. Я оглянулась на музыкантов, не скрывая недоумения, а когда вновь стало тихо, услышала прямо перед собой:

– Маш, поговорить надо.

Я повернула голову и увидела Фёдора. Даже не заметила, когда он вошёл в зал, видимо, наблюдал за репетицией от дверей, туда свет от сцены не доходил, и рассмотреть кого-то было проблематично. А мне вся кровь бросилась в щёки, в голову. Наверное, я заметно покраснела, медлила, не знала, как себя повести. В конце концов, он протянул ко мне руку и сказал:

– Пойдём.

Никто не сказал слова против, хотя, обычно Борис Владимирович не проявлял понимания или особого восторга из-за того, что репетиции срываются или отменяются. У всех музыкантов группы, в отличие от меня, была ещё основная работа, с которой они отпрашивались, чтобы порепетировать полноценно хотя бы раз в неделю.

Предложенной рукой и помощью я не воспользовалась. Сама сошла со ступеней сцены и направилась к коридору. Надо было идти в сторону холла, выйти из ресторанного зала, но я от волнения отправилась в противоположную сторону. Зашла за парчовую штору, Федя отвёл её в сторону для меня, я оказалась в коридоре и, наконец, набравшись смелости, обернулась к нему. Даже придумала, что ему скажу. Но успела только заметить, как тяжёлая парча упала за Фединой спиной, отгораживая нас от людских глаз, а потом меня вдруг притянули к себе и поцеловали. Я задохнулась, от неожиданности вцепилась в его плечи и на поцелуй ответила. Точнее, мои губы раскрылись без всякого сопротивления, а на душу опустилось такое облегчение… Я не знаю, как описать свои эмоции в тот момент. Ощущение было, что и этот поцелуй, и Федю рядом с собой я снова придумала, от тоски и несбыточного желания, мучившего меня так долго. Но он был рядом и целовал, целовал меня, и мои руки с его плеч скользнули на его шею, обняли, и я даже на цыпочки привстала, чтобы лучше прочувствовать, поверить… А потом я вдруг задохнулась, поцелуй прервала и посмотрела Феде в лицо. Спросила:

– Что ты делаешь?

– Тебя целую.

Такому простому ответу следовало подивиться, и я с пониманием кивнула.

– Круто.

А он смотрел на меня и улыбался. Не просто улыбался, в его улыбке было что-то неприличное, залихватское, в совсем малой степени, но это здорово будоражило кровь. Я поняла, что мои руки всё ещё лежат у него на груди, скользнув вниз с шеи, и я не знала, как правильнее поступить. Убрать руки и отойти на шаг, а то и на два, или наслаждаться моментом и продолжать так стоять. Федя, видимо, уловил мои сомнения и растерянность, притиснул меня к стене, наклонился и прижался лбом к моему лбу. Заглянул мне в глаза.

– Давай уедем отсюда.

Я моргнула в удивлении. Переспросила:

– Куда? У меня репетиция.

– Я договорюсь.

– Федь…

Он слегка встряхнул меня.

– Маш, ты можешь хоть раз не думать ни о чём? Давай просто уедем. На пару часов, на день.

Я осторожно выдохнула. Мои пальцы перебирали пуговицы на его рубашке. Мне хотелось, хотелось сказать ему «да», но я не могла не думать о том, что будет дальше.

Или Федя прав, и иногда нужно просто отпускать все свои сомнения? Сказать себе: я подумаю об этом завтра. И с этим настроем поступить так, как хочется, а не так, как правильно.

– Куда поедем?

Он пожал плечами, снова улыбнулся. При этом смотрел на меня весёлым, мальчишеским взором.

– Какая разница? Сядем в машину и уедем.

Ещё секундное сомнение, после чего я кивнула.

Не знаю, что Федя говорил Борису Владимировичу, но никто не стал меня останавливать, когда мы направились с ним к выходу. Будем надеяться, что меня по возвращении не уволят. Не хотелось бы терять работу, которая так нравится. Я забрала из гримёрки сумку и плащ, накинула его на себя, потому что на улице накрапывал противный, мелкий дождь. Мы сели в машину, мне нравилось, как Федя всегда подсаживал меня на сидение. Легко перехватывал за талию и поднимал. Я даже понять ничего не успевала, как оказывалась в салоне.

– Так куда мы всё-таки поедем? – спросила я спустя минуту. Федя сел на водительское сидение, и мы на некоторое время замолчали, глядя друг на друга.

– Хочешь, я покажу тебе, чем занимаюсь? – Фёдор усмехнулся. – Ты столько наслушалась про мою бурную деятельность, нужно как-то развеять мифы.

– Поедем на стройку?

Фёдор повернул ключ в замке зажигания.

– У меня есть один интересный проект за городом. Сегодня там никого. Поедем, посмотрим.

Ехать пришлось довольно долго, около часа. Я и не думала, что в такой удалённости от большого города кто-то строит большие коттеджи. Мы свернули с федеральной трассы и ещё минут сорок ехали вглубь области, мимо сёл и маленьких деревушек. И вот на окраине одной из таких деревень в две улицы, с видом на Волгу, строился дом. Точнее, он уже был построен, коттедж в два этажа на огороженной кованым забором территории, с тёмной черепичной крышей и большими окнами. Дом ещё был нежилой, вокруг него, на территории, велись оформительные работы. Кругом песок кучками, декоративный булыжник, тачки с цементом и лопаты. В доме тоже ремонт закончен не был, стены лишь оштукатурены, мебель до конца не собрана, деревянные полы застелены пленкой. И тишина. Ни одной живой души вокруг.

Федя открыл дверь ключами, распахнул её передо мной.

– Проходи.

Я поторопилась войти под крышу. Дождь на улице усилился, а я в новых ботильонах, которые совсем не предназначены для прогулок по песку и цементу. Хотя, если честно, я с удовольствием прогулялась бы по территории, взглянула на Волгу, несмотря на дождь и ветер с реки. Но новую обувь стало жалко.

В доме было прохладно, мы прошли по большому холлу на просторную кухню. Она была почти закончена, вся встроенная мебель и техника на своих местах, только гранитная поверхность острова и столешницы были укрыты пленкой. Федя без всяких сомнений скинул их на пол.

– Сейчас включу отопление, камин и станет тепло. Хочешь чаю?

– Хочу, – сказала я.

– Сейчас всё будет, – браво пообещал он.

Наверное, предполагалось, что мне нужно осматривать дом. Задавать какие-то вопросы, проявлять интерес, и мне, на самом деле, было интересно. Вот только я никак не могла оторвать свой взгляд от Феди. Я стояла посреди чужой, холодной кухни, гладила рукой холодный мрамор столешницы, и наблюдала за тем, как Федя включает газ, наливает в чайник воду, и в каждом его движении было столько воодушевления, столько энергии. Я смотрела на него и в тысячный раз задавала себе один и тот же вопрос: почему он? Почему именно он? Что такого я в нём увидела?

Когда я познакомилась со Славой, когда у нас с ним начались отношения, всё то время, что я готовилась к свадьбе, я чётко понимала, за что я его люблю. Почему отношусь к нему именно так, почему я его выбрала. Он казался идеальным, по-настоящему завидным женихом, настолько завидным, что эту самую зависть я физически ощущала. Все знакомые мне женщины, не важно – замужние или нет, завидовали моей близкой перспективе стать Славиной женой. Это льстило, это придавало уверенности. И я, как понимаю спустя несколько лет, видела в муже то же, что и все остальные, ауру безупречности и солидности. И кого интересует, даже сейчас, что всё это оказалось напускным и притворным? Но я это видела, и отдавала себе отчёт в том, за что я его люблю, и почему соглашаюсь стать его женой.

Да, это было ошибкой, но я понимала свои чувства по отношению к Калинину.

А вот с Федей всё по-другому. Глядя на него, наблюдая за ним, слушая его голос в трубке, я внутренне дрожу, но ничего не понимаю. Почему он? Можно сколько угодно говорить, что он замечательный, добрый, герой, который всегда готов прийти на помощь. И всё это так, но разве это может заставить женщину дрожать? Дрожать, не спать, тосковать на пустом месте. Или стоять вот так, смотреть на него, и сгорать от непонятного чувства тоски и умиления. Когда хочется протянуть руку и прикоснуться, погладить, что-то поправить, невидимое, но своей рукой.

Фёдор обернулся и улыбнулся мне. А я поспешила моргнуть, сбрасывая с себя розовый дурман и оцепенение, в котором наблюдала за ним.

– Как тебе дом?

Я кивнула.

– Большой. Хороший.

Фёдор упёр руки в бока и по-хозяйски оглядел кухню.

– Я полностью взял на себя отделку. Под ключ. Конечно, с дизайнерскими решениями у меня беда, приходится каждый раз подключать специалистов, но в остальном я всем занимаюсь сам. В этот раз даже пригласили ландшафтного дизайнера.

Я не сдержала улыбки.

– Октябрь месяц, Федя.

Он на меня взглянул.

– Знаю. Сейчас посадим морозоустойчивые, подвезём ещё грунт, а весной доведём всё до ума. До следующего лета жить здесь всё равно никто не планирует. Зато не дом будет, а конфетка. К тому же, такая природа вокруг, тишина. Даже завидно.

– И кто же себе строит теремок?

– Какой-то бизнесмен московский для родителей старается. Говорит, отец у него на старости лет живописью занялся, а здесь ему будет, чем вдохновляться.

Я подошла к окну и взглянула на дождливое небо. На фоне высоких сосен вдалеке, даже хмурое и мрачное небо выглядело живописно.

– Ты прав, – сказала я.

– Когда-нибудь у меня тоже будет дом, – услышала я буквально у себя над ухом. Даже не заметила, как Федя приблизился, совершенно бесшумно. А в его голосе прозвучали довольные, рокочущие нотки. – Большой, – продолжил он, – с садом. И камином.

Я зажмурилась, когда почувствовала его руки сначала на талии, а потом на животе. Его ладони были большими, горячими, а ещё требовательными. Он гладил меня, сжимал, а носом и губами ткнулся мне в шею. Чуть навалился, мне пришлось упереться рукой в подоконник, сдерживая его натиск.

– У тебя есть дом, – проговорила я с некоторым напряжением. Голова отказывалась соображать, меня кинуло в жар, а от его настойчивых рук внизу живота что-то задрожало.

– Это мамин дом, Маш. А нам надо свой.

– Нам?

Его губы медленно скользили по моей шее сзади, и у меня кружилась голова от удовольствия. Но это «нам» мой мозг уловил и отметил. Но чёткого ответа я так и не дождалась. Вместо него услышала:

– Я без конца о тебе думаю. Постоянно.

Я уловила момент и развернулась, теперь мы оказались лицом друг к другу. Я закинула голову назад, чтобы смотреть ему в глаза. Свет на кухне мы не зажигали, в помещении было мало света, только от окна, за которым расходился и расходился дождь. Он шумел, стучал тугими каплями по стеклу, и создавалось ощущение, что за этой стеной дождя больше ничего и нет. И мы вдвоём в доме на самом краю света.

Федя наклонился ко мне в явном намерении поцеловать, но я увернулась. Его губы коснулись моей щеки.

– И что это значит? – спросила я.

Он усмехнулся, продолжая прижиматься губами к моей щеке.

– Нет бы спросила, что я думаю.

Я улыбнулась в сторону.

– И что же ты думаешь?

Его руки снова коснулись моей спины, прижали крепче. А Фёдор выдал томный вздох.

– Думаю, что с ума схожу.

Он чуть отстранился, взглянул в моё лицо. Смотрел на меня, в серьёзной задумчивости сдвинув брови, но в его взгляде было столько огня в этот момент. А длинные пальцы запутались в моих волосах. Было немного больно, но в то же время приятно чувствовать мужскую силу, которую он не в состоянии полностью контролировать. Наверное, дай ему волю, он бы меня смял, вжал в себя, зацеловал. Я по его глазам видела, насколько ему хочется забыть о всякой предосторожности, и сжать меня так, чтобы почувствовать всю. Разве с этим сравнятся высокопарные комплименты и признания, которые так любил мой бывший муж? Да и вообще, что с этим ощущением может сравниться? Когда ты понимаешь, что мужчина не может оторваться от тебя, не может отнять руки, не может отпустить тебя от себя даже на минуту. Я каждую секунду чувствовала Федино прикосновение. Кажется, что его руки были везде.

– Ты такая красивая. Стала. – Он коснулся моей щеки, внимательно вглядываясь в моё лицо. – Такая уверенная в себе… такая независимая. Я тебе совсем не нужен?

Я зажмурилась.

– Федя…

Он прижался лбом к моему лбу.

– Ты всё можешь сама, да? – Это был и вопрос, и утверждение, и легкий упрек в его голосе я расслышала. – Что ни спрошу, что ни предложу: не надо, я сама. Я тебе больше не нужен.

– Перестань, – попросила я. Я совершенно не знала, куда деть руки. Боялась, что, если коснусь его, предприму попытку обнять, они сами вцепятся, чтобы больше не отпускать, и это выдаст меня с головой.

Его губы всё-таки добрались до моих губ, и от Фединого натиска я даже застонала. А ещё от осознания того, что мы здесь одни, что ни одна живая душа не появится и не остановит нас.

– Я так тебя хочу, Маш.

В моей голове всплыли мысли об Ольге, о неопределённом статусе их отношений, и к чему все эти проблемы и переживания мне. Но Федя так меня целовал!.. Как никто, наверное, в моей жизни. Я чувствовала его губы, язык, даже зубы, когда он прижимался ко мне в попытке усилить удовольствие. А мне ничего усиливать не нужно было, меня и без того трясло от сдерживаемых эмоций. Мне до дрожи нравилось чувствовать его силу, которую он временами забывал контролировать, как он сжимал меня в объятиях, как страстно целовал.

На плите нестерпимо звонко засвистел закипевший чайник. Он забулькал, засвистел, и Федя от меня оторвался. А я, наконец, смогла перевести дыхание. Оперлась руками о подоконник позади себя, и пыталась справиться с дыханием. На Федю смотрела. А он вдруг обернулся на меня через плечо и поинтересовался как ни в чём не бывало:

– Ты чай-то будешь?

Я молчала, только сверлила его взглядом, и он рассмеялся. Вернулся ко мне, наклонился и потёрся носом о мой висок. Потом взял за руку.

– Пойдём. Найдём себе местечко потеплее и поудобнее.

За окном шумел дождь, кажется, с каждой минутой барабанил всё сильнее по стёклам и карнизам, а в доме было сумрачно и прохладно.

– Сейчас будет тепло, – пообещал Фёдор. Сдёрнул белое покрывало с дивана в гостиной и присел на корточки перед электрическим камином. – В шкафу есть пледы и подушки.

Я невольно хмыкнула в задумчивости.

– И для чего здесь пледы и подушки?

Федя качнул головой.

– Маш, нельзя быть такой подозрительной. Хозяева летом приезжали, ночевали несколько раз. Дом, в принципе готов, осталась отделка. Так что, жить здесь вполне можно, даже мебель завезли, видишь?

По его тону нельзя было сказать, что он оправдывался. Да и поглядывал на меня с насмешкой, и я решила эту тему больше не поднимать. В конце концов, какое мне дело?

Огонь в камине разгорелся, от него пошло ровное тепло, а обстановка в комнате стала уютной. Даже дождь за окном больше не пугал. Я стояла и смотрела на огонь. Пыталась понять, что собираюсь сделать. Но все мои попытки что-то понять и обдумать, Фёдор пресек на корню, как только приблизился. По всей видимости, он совсем не собирался задумываться о том, что делает, что мы с ним вместе делаем, подошёл и обнял. И обнял так же, как на кухне. Стиснул меня сильными руками, прижался губами к моей шее, дыхание стало тяжёлым, а у меня от остроты ощущений подкосились ноги. А он скользил губами по моей шее, я чувствовала прикосновение его языка к моей коже, и все вопросы в моей голове, все сомнения куда-то испарялись, я никак не могла за них ухватиться. Развернулась в его руках, закинула голову, чтобы увидеть его лицо, а мой рот тут же закрыли поцелуем. Какие уж тут сомнения? Меня посетила лишь одна мысль: а гори оно всё огнём, буду делать, что хочу!

А хотела я его, намного сильнее и намного острее, чем чего-либо раньше в своей жизни. Настолько сильно, что мне не нужна была прелюдия, мне не нужны были увещевания, я вдруг осознала, насколько же долго я не занималась любовью с мужчиной, потому что сама этого хотела. В наших отношениях со Славой, даже в физических, меня давно уже не было. Мне нельзя было проявлять инициативу, нельзя было что-то говорить, что-то предпринимать или быть чем-то недовольной. Мне даже хотеть ничего было нельзя, потому что муж считал это неприличным. А ведь когда-то ему нравилось, когда я его целовала, когда мы занимались любовью и получали удовольствие друг от друга. Или он так говорил, притворялся, что нравится. А затем постепенно свёл все наши отношения к своим желаниям, к своим удовольствиям, для которых я служила лишь инструментом. В последние полгода нашей совместной жизни я со страхом ждала каждого проявления его страсти. Спасало, как я уже говорила, четкое расписание. Я знала, что мне нужно лишь пережить этот момент, а затем отправлялась в ванную плакать и зализывать раны, если такие появлялись на моём теле после любвеобильности Славы. Но где во всём этом была я? Когда я в последний раз наслаждалась близостью с мужчиной?

Казалось, что очень давно. До появления Славы в моей жизни. Себя, приятного, доброго и страстного он практически стёр из моей памяти.

Наверное, поэтому, истосковавшаяся по ласке, я настолько потерялась в Фёдоре. Стоило ему прикоснуться ко мне, как мне захотелось застонать, захотелось схватиться за него, поцеловать так, чтобы большой и сильный мужчина растерялся от накопленной мною страсти, которую я берегла только для него. Те несколько поцелуев, что случились у нас за время наших странных отношений, бередили моё сознание много недель. Я без конца вспоминала их, вспоминала свои ощущения, его прикосновения и тепло его тела. Меня это распаляло, а теперь мы оказались рядом, и вокруг никого, кто мог бы помешать, остановить или отрезвить.

Наверное, в какой-то момент Фёдор решил, что слишком торопится, слишком напирает на меня. Он целовал меня, и наши поцелуи были неистовыми, именно такими, от которых я теряла чувство реальности, и от которых мне хотелось стонать и прижиматься к нему всё сильнее. А затем вдруг изменились. Стали мягкими, ласковыми и соблазняющими. В первый момент я приняла эти изменения, постаралась подстроиться, но, когда Федя погладил меня по волосам, меня вдруг покоробило. И я поняла, от чего.

Я отстранилась от него, глянула непонимающим, мутным взглядом и попросила:

– Не делай так.

– Почему?

Я мотнула головой, заставляя его убрать руку. Секунду я медлила, но решила быть честной.

– Слава так всегда делал… после. Гладил меня по голове. Это противно.

Мы замерли, глядя друг другу в глаза. После чего Федя кивнул.

– Хорошо. Я тебя услышал.

Моя рука поднялась, я расстёгивала пуговицы на блузке, не сводя глаз с Фединого лица.

– Я не хочу, чтобы ты меня успокаивал, – сказала я ему. – Я хочу тебя. И чтобы всё было так, как должно быть. Без всяких иллюзий.

Он вдруг улыбнулся.

– Иногда я веду себя, как медведь.

Я кивнула.

– Да, и я этого хочу. Тебя.

Он очень внимательно смотрел на меня, затем взял за руку и притянул к себе. Проговорил смехом мне ухо:

– Ты такая худенькая. Я боюсь тебя сломать.

Я уткнулась носом в его плечо и выдохнула:

– А я с тобой ничего не боюсь.

Фёдор обхватил ладонями мои щёки, наклонился и поцеловал меня в губы. Крепким, долгим поцелуем. Поцелуй не был соблазняющим или страстным, зато настолько собственническим, что мне захотелось расплакаться. А потом рассмеяться. Стало понятно, что мне пора брать инициативу в свои руки, пока мы с Федей не ударились в крепкие родственные объятия и клятвы. Я приподнялась на цыпочки, и сама его поцеловала. Моя рука скользнула по его шее, погладила, затем пальцы принялись перебирать короткие волосы на его затылке. А Федя вдруг коротко застонал, что-то проговорил мне в губы и приподнял меня от пола, подхватив под ягодицы. Расстёгнутая юбка уже лежала на полу у моих ног, и я, посомневавшись совсем немного, точнее, отмахнувшись от посетивших меня сомнений и смущения, обхватила его ногами за талию. Он рассмеялся мне в губы. Огонь, пусть и в электрическом камине, весело потрескивал, за окном разыгрывалась целая буря с дождем и ветром, а мы с Фёдором занимались любовью на диване, и я давно не чувствовала себя настолько счастливой, настолько расслабленной, упивающейся удовольствием. Каждое прикосновение и движение приносило с собой острую вспышку ощущений, круживших голову. Вот только чёртов диван казался узким, неудобным и, в какой-то момент, мы перебрались на пол. Федя принёс пледы, подушки, разложил всё это на ковре с толстым ворсом, который пришлось раскатать, и стало куда комфортнее, и уж точно просторнее и больше возможностей для действия.

Я отвечала на каждый его поцелуй, на каждое движение, на каждое прикосновение, я стонала и закусывала нижнюю губу. Наверное, всё это выглядело со стороны вполне соблазнительно, я чувствовала напряжение и нетерпение в нём, но в какой-то момент открыв глаза, я поняла, что Федя наблюдает за мной. Он смотрит на меня, буквально впитывает в себя каждую мою эмоцию, каждый мой вздох и стон, а я… я, закрывая глаза, будто отгораживаюсь от него. И очень многое, тем самым, упускаю. И когда я встретила его взгляд, когда поцеловала его, не закрывая глаз, также наблюдая за ним, потерявшись в его ощущениях, которые наблюдала и чувствовала теперь, как свои, всё изменилось. Мы словно стали единым целым. Целовали друг друга, не отрывая взгляда, двигались в унисон, даже стонали. Ушла неистовость и торопливость, я каждой клеточкой тела, обнажёнными нервными окончаниями чувствовала его настроение, его удовольствие, могла чётко сказать, чего он захочет в следующий момент. Мы слились в единое целое на полу перед камином, среди раскиданных вокруг подушек, и я задыхалась от удовольствия под сильным мужским телом. Именно то ощущение женской податливости, женской покорности и одновременно чувственной отдачи. Когда дело становится не в сексе, не в физической близости и даже не в удовольствии. Становится важно, что ты отдаёшь себя именно этому мужчине, а он принимает тебя такой, какая ты есть. Последние движения, напоминающие неистовые рывки, мой бесконечный стон, когда меня прижали к мужскому телу, и я, ослабевшая, опустившаяся на плед и, наконец, позволившая себе закрыть глаза в бессилии. И Фёдор, буквально рухнувший рядом со мной, и выдавший довольный, удовлетворённый вздох. А затем, всего спустя секунду, нащупавший мою руку на одеяле и переместивший её к себе на живот. Я повернула голову, продолжая лежать рядом с ним на животе, посмотрела на него, умиротворённого, лежащего с закрытыми глазами, и подумала о том, что я счастлива. Пусть и в этот короткий момент, но я счастлива.