ГЛАВА 17

Как бы я не сочувствовала Ангелине, а мне на самом деле было жаль девушку, помочь я ей ничем не могла. Возможно, у неё и до всей этой ситуации, до её отношений со Славой, были проблемы с психикой, скорее всего, лёгкие и незаметные со стороны, возможно, она была очень внушаемым или ранимым человеком, быстро привязывалась к своим влюблённостям, как мне сказали её родители в личном разговоре, прикипала к ним всей душой. А Слава попросту воспользовался этой особенностью её характера. Я отлично знала, как он умеет находить слабые места и больные точки, на которые принимается виртуозно давить. Ничего удивительно, что мой бывший муж сумел так быстро свести её с ума. Я даже до следователя, что вёл дело о нападении на меня, пыталась это донести. Чем, кстати, злила Федю. Тот считал, что никакое внушение тут не причём. То есть, он не возражал против того, что его троюродный брат манипулировал Ангелиной, но ведь она сама пошла искать со мной встречи, припрятав в кармане портновские ножницы. Поэтому неизвестно, что ещё может прийти ей в голову.

– Но не сажать же её за это в тюрьму! – воскликнула я в бессилии, и посмотрела на следователя, что сидел напротив меня за столом. Меня пригласили на очередную дачу показаний, в пятый раз за последнюю неделю задавали одни и те же вопросы, что меня безумно злило. Но Федя с адвокатом, которого он специально нанял (понятия не имею, для чего), настырно меня возили в прокуратуру.

– Это будет решать суд, Мария Николаевна, – спокойно проговорил он, улыбнувшись мне ничего не значащей, равнодушной улыбкой.

– Вы понимаете, что ей помощь нужна, а не тюрьма.

Мой адвокат, высокий, худой мужчина в строгом костюме, звали его, кстати, весьма примечательно – Эдуард Эдуардович, взглянул на меня иначе, чем следователь, с отеческой заботой.

– Маша, вы не переживайте. Девушку вряд ли посадят. Скорее всего, отправят на принудительное лечение. Экспертиза покажет.

– Час от часу не легче, – проговорила я в расстройстве. – Из-за него вся жизнь у человека наперекосяк.

– Я не понимаю, почему ты её защищаешь, – возмутился Фёдор. – Чтобы он ей не говорил, она взяла ножницы и своими ногами пошла к тебе на встречу. Ты же не пошла никого убивать!.. – После этих слов мы встретились с ним взглядами, и Федя замолк.

Следователь с адвокатом переглянулись.

– Вам есть, что добавить? – ухватился за наше неловкое молчание Эдуард Эдуардович.

Федя многозначительно таращился на меня, по всему выходило, что он был бы не против, если бы я озвучила все претензии и обвинения в адрес Славы, но я понимала, что для меня это может закончиться также не слишком приятно. К тому же, я была связана договором о неразглашении, который подписала при разводе. В присутствии свидетелей, кстати.

– Я могу не добавить, я могу лишь сказать вам, что вы попросту не представляете, что Калинин может сделать с женской психикой. Поэтому я прекрасно понимаю её состояние, и с какими помыслами она пошла меня убивать. – Я негромко хмыкнула. – Да и не убивать она меня шла. Она хотела устранить помеху. Наверняка, он говорил ей, что я им мешаю, не даю жить счастливо, что пытаюсь его вернуть. Она же приходила ко мне несколько недель назад именно с этими претензиями. Требовала, чтобы я убралась из их жизни.

Федя подошёл и постучал пальцем в стол.

– Вот тогда, тогда нужно было этого гадёныша прищучить, а ты меня остановила!

– Остановила, – согласилась я. – Потому что тогда ты бы сидел на месте Ангелины. Кстати, её так и будут держать в камере?

– Она не в камере, Мария Николаевна, она в больнице, на освидетельствовании. Вам же адвокат сказал.

Я непонимающе нахмурилась и переспросила:

– В психушке?

Федя упер руки в бока и глянул на меня возмущённо.

– А где ей быть?

Я вздохнула. А вот Федя был возмущён не на шутку, уже далеко не первый день. Как понял, что я отделалась после нападения лишь испугом, никакого особого урона моему здоровью нанесено не было, так он перестал беспокоиться, и принялся злиться. Не на меня, конечно, на Славу. Я буквально наблюдала, как у него кулаки чешутся. Он несколько раз порывался отправиться к троюродному брату, но мы с Антониной Михайловной его каждый раз останавливали, попросту запрещали.

– Ты же понимаешь, что это будет его слово против моего, – пыталась донести я истину. – Слава собирается баллотироваться в Законодательное собрание, его в городе все знают и уважают, а ты хочешь, чтобы я вышла против него с обвинениями в насилии? В физическом и психологическом? Кто мне поверит?

– А Ирка? Есть же Ирка!

– И что? Две бывшие жены, мстят бывшему мужу. Это не аргумент, Федя. К тому же, ты сам знаешь, что он предъявит мне в ответ. Что я пыталась его убить. А Ирка у него ребёнка украла.

– Да уж, – вздохнула Антонина Михайловна, – бедный и несчастный.

Я решительно качнула головой.

– Я не готова в этом участвовать. Наверное, я совсем не герой.

– Тебе и не нужно быть героем, Маша. – Антонина Михайловна успокаивающе похлопала меня по руке. – Нет у тебя такой обязанности. – Она посмотрела на сына. – Права, Маша. А тебе бы только с плеча рубить. Поехать, всех раскидать, всех за уши оттаскать. Ты бы свои проблемы так решал.

– Я решаю, мам.

– Вижу я, как ты решаешь. Вчера мне Ольгина мать звонила, я слушала и диву давалась. Ольга, что же, родителям не сказала, что вы окончательно расстались?

Федя глупо вытаращил на нас глаза.

– Ты меня спрашиваешь? У меня в последнюю неделю как-то не было времени вникать в подробности.

У меня, признаться, на душе кошки заскребли. Я пыталась реагировать на известия об Ольге спокойно, не подавать вида о том, насколько меня всё это беспокоит, и, казалось, что всё это осталось позади, она мне больше не звонила, рядом не появлялась, а Федя последнюю неделю практически неотлучно находился рядом со мной. Казалось бы, неприятная ситуация сама собой разрешилась, но, видимо, нет. Наши с Федей личные проблемы свалились на нас одновременно, и совершенно не хотели таять или как-то исчезнуть. Напротив, грозили объединиться и превратиться в один огромный снежный ком.

– Я разберусь, – пообещал он, бросив на меня короткий взгляд. – В ближайшее время.

Неделю после нападения мы прожили в доме Антонины Михайловны. Там было спокойнее, я не оставалась одна, когда Федя уезжал по работе, могла выговориться, да и бороться со страхами в одиночку было куда тяжелее, я-то знала. Поэтому радовалась тому, что мне есть, с кем поговорить. Посидеть рядом на кухне, выпить чаю, послушать телевизионную передачу, которую до этого ни разу не видела, но Антонина Михайловна следила за каждым выпуском. Но прошла неделя, синяки и ссадины в большей степени с моего лица сошли, и можно было возвращаться в город, да и на работу. Когда я обмолвилась о работе, заметила, как Федя нахмурился. И явно собрался что-то сказать, судя по всему, протестующее, и я поторопилась его остановить. Попросила:

– Не говори мне ничего. Хоть ты не говори мне, что я могу не работать и сидеть дома. Я этого больше не вынесу.

Фёдор тут же надулся, недовольно поджал губы.

– Я не об этом хотел сказать. Я не против твоей работы, даже конкретно этой, но, тебе не кажется, что это несколько опасно?

– Кажется, – согласилась я. – И обещаю, что с этого дня буду в пятьдесят раз осторожнее. К тому же, понятия не имею, чем я буду заниматься дальше, вряд ли я буду петь в ресторане до пенсии, – я невольно усмехнулась, – но на сегодняшний день я работаю там. Сидеть дома я не хочу и не могу, Федь. Я схожу с ума.

Он вздохнул, присел рядом со мной на постель. Уперся локтями себе в колени, затем повернул голову и на меня посмотрел.

– И что мне делать с тобой, птичка певчая? Охрану к тебе приставить?

– Не нужно, – улыбнулась я. – Ты сам производишь вполне грозное впечатление, все уже знают, что ко мне лучше не подходить.

– Вот и пусть знают.

Я прижалась к его плечу щекой, обняла руками его руку.

– Как думаешь, придёт такой день, когда мы проснёмся, и ни одной проблемы решать не нужно будет?

– Конечно, придёт, – уверенно кивнул он. – Совсем скоро. А если всё затянется, – добавил он с лёгким нетерпением, – я сам всё решу одним махом.

Не знаю, что именно Федя имел в виду, но сильно сомневаюсь, что его яростное обещание относилось к его проблемам. Я даже представить не могла его рядом с Ольгой, что-то от неё требующего. Не знаю, по какой причине, но бывшую жену Федя жалел. Мысленно, наверное, находя объяснения и оправдания каждому её поступку. После чего удивлялся и требовал решительных мер от меня по отношению к Славе. Правда, когда я попыталась намекнуть на нелогичность его поступков и размышлений, Фёдор здорово обиделся.

– Ольга – одинокая женщина с ребёнком, а Славка – козёл, манипулирующий всеми вокруг. Неужели ты не видишь разницы?

– Вижу, – согласилась я. – Вот только Ольга не такая уж одинокая, не нужно приписывать лишние трудности её существованию, именно этого она от тебя и ждёт. Привыкла, что ты решаешь все её проблемы. Так почему бы не придумать ещё несколько, чтобы тебе интереснее жилось?

Мы с Федей встретились взглядами и замолчали, недовольные друг другом.

– Ты ревнуешь? – спросил он меня.

Я сделала вид, что удивилась.

– А есть повод?

– Нет, конечно, но ты так говоришь…

– Федя, я так говорю, потому что ничего, в конечном счете, не решается. Она так и живёт в твоей квартире, ты содержишь её и ребёнка, ты встречаешься с её родителями и зачем-то их успокаиваешь. И не говори мне, что ты этого не делаешь, я сама вчера слышала, как ты разговаривал с её отцом. В который раз. Скоро начнёшь извиняться за то, что не живёшь с их дочерью.

– Они переживают.

– Понимаю. Но ты же подыгрываешь ей. Она говорит всем, что ты вот-вот вернешься, а ты эту легенду старательно поддерживаешь. Или это я в этой ситуации дура?

– Маш, не говори ерунды.

Я пожала плечами и отвернулась от него. Федя же выдержал секундную паузу, после чего подошёл и обнял. Поцеловал меня в щёку.

– Перестань переживать, – попросил он. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.

Я кивнула.

– Знаю.

Он посмеялся.

– Не слышу воодушевления в твоём голосе.

– Могу взвизгнуть от восторга, – предложила я ему.

Федя всеми силами делал вид, что переживать мне совершенно не о чем. Переживать я особо и не собиралась, в конце концов, отношение мужчины к тебе можно прочувствовать по многим признакам, а Федя явно мною дорожил. Не знаю, стоит ли сейчас, спустя всего пару недель рассуждать о любви и о том, что мне, наконец-то, повезло, но в это хотелось верить. По крайней мере, то, что нам с ним комфортно и приятно рядом друг с другом, оспаривать смысла не было. Я, время от времени, ловила себя на мысли об Ольге, и о её непонятном качестве в жизни Фёдора, но каждый раз старалась себя успокоить. Если честно, то куда больше такое положение вещей не устраивало Антонину Михайловну. Я подозревала, что она требует от сына каких-то конкретных действий, потому что после каждого разговора с матерью, личного или телефонного, Федя выглядел мрачным. А я его не успокаивала. Поначалу собиралась, а затем решила, что, в конце концов, Антонина Михайловна права. Вопрос когда-то должен быть решён. А уж решится он в мою пользу или нет, дело другое. Но затягивать решение проблемы явно Феде не стоит. Просто потому, что у кого-то одного из нас, оказавшихся волей-неволей замешанным в эту историю, могут сдать нервы.

Например, у меня.

В один из дней, совершенно случайно, я увидела по телевизору, в новостном выпуске областного канала, бывшего мужа. Готовила обед на кухне, под ровный говор диктора, обернулась на знакомую фамилию, и увидела бывшего мужа. Я не замерла, не вздрогнула. Смотрела на экран, даже не вслушиваясь в то, что говорит Слава, отвечая на вопросы молоденькой журналистки, мой разум сам собой отмечал, насколько Калинин хорошо держится в кадре. В принципе, он вёл себя, как обычно. Говорил по делу, спокойно смотрел в камеру, сдержанно улыбался, когда нужно было. Его речь, каждое его слово было чётко выверено и продумано. Он не совершал глупых ошибок. За его спиной был новый строящийся район на окраине, и Слава стоял на фоне новеньких многоэтажек, в дорогой дублёнке, распахнутой на груди, и выглядел уверенным и притягательным. Идеальную светловолосую причёску раздувал хулиганистый ветер, чистый голубой взор был направлен в камеру, а голос звучал чётко и по-деловому. А я смотрела на него и думала: как он может быть таким спокойным, таким равнодушным, зная, что из-за него у другого человека судьба рушится?

– А его, вообще, на допрос вызывали? – спросила меня Ирка, которой я позвонила, чтобы поделиться своим возмущением.

– Вызывали, – ответила я. – Да что толку? Как мне поведал адвокат: Владислав Александрович отказывается что-либо понимать в происходящем.

– Это как? – переспросила Ира и даже изумлённо хохотнула.

– А вот так, – порадовала я её. – Говорит, что никакого отношения к случившемуся не имеет. И, да, у него были романтические отношения с Ангелиной, – после развода! – добавила я весомо, – но с чего ей вдруг пришло в голову нападать на меня, он не знает.

– Вот ведь гад.

Я вздохнула.

– Да. Вот только доказать обратное вряд ли получится. Говорит, что, скорее всего, у нас с Ангелиной были личные счёты или взаимная неприязнь. О которой ему неизвестно.

– У тебя с Ангелиной личные счёты? – переспросила Ира, голосом полным иронии. – По какому поводу?

– Этого не знает никто, – ответила я ей. И тут же добавила: – Но ведь это неправильно, Ир.

– Ты сейчас за Ангелину заступаешься?

– Это несправедливо, что за всё будет отвечать она.

– Ага, – язвительно поддакнула Ирина. – И ты собираешься её спасать? Напомню, она тебя ножницами хотела… того.

– Я помню, – отозвалась я негромко. – Но ты же знаешь, почему.

– Знаю, но это неважно, Маш. Она на тебя напала.

– Ты говоришь, совсем, как Федя!

– Потому что это логично! Главное действие она совершила. И в момент совершения, ты вряд ли задумывалась о том, что её кто-то накрутил. Ведь так? Тебе было просто страшно.

– Я говорила с её родителями, – призналась я.

– Ах, вот в чём дело. Они просят тебя замолвить за дочку словечко?

– Клянутся, что увезут её из Нижнего Новгорода сразу, как только будет возможно. И больше она здесь не появится.

– То есть, вы все втроём ждёте, что её возьмут и отпустят? Ты же говорила, что она в психушке лежит.

– Она не лежит, – терпеливо разъяснила я. – Её определили в больницу на время проведения освидетельствования. Адвокат вчера звонил Феде, и сообщил, что врачи установили её адекватность. То есть, Ангелина отдавала отчёт своим действиям, хотя и находилась под влиянием чужого мнения.

– Вот, – тут же ухватилась за эти слова Ира, – вот! Она к тебе с ножницами пошла, а ты её защищаешь. С ума сошла?

– Лучше, если её посадят?

– Понятия не имею. Пусть решит суд. А ты не суйся, слышишь? Кто знает, что ещё ей в голову взбредёт, когда она окажется на свободе? Возьмет, и вопреки желаниям мамочки и папочки, снова к Славе побежит. Больных баб на голову много. Поэтому прав Федя: оставь это дело, сами разберутся, без тебя. Ты радуйся, что жива осталась.

В общем, никто со мной соглашаться по этому вопросу не спешил. Одной мне было жалко Ангелину. Наверное, потому, что ещё отлично помнила, как путается сознание и как теряешь связь с реальностью, когда Слава каждый день внушает тебе одно и то же, а поговорить, отвлечься тебе больше не с кем и не на что. Возможно, если бы мне разрешили встретиться с Ангелиной, переговорить с ней с глазу на глаз, я смогла бы принять более обоснованное и разумное решение – стоит ли ей помогать. Но от моей идеи все тут же отмахнулись. И Федя, и адвокат, и даже следователь.

– Ни к чему это, – сказали они едва ли не хором. Настоять мне не удалось.

В этот день у меня был выходной. Я готовила ужин, ждала любимого домой, и уже представляла, каким спокойным и лёгким выйдет этот вечер. Мы с Федей не то что жили, даже встречались не так давно, к тому же, наши с ним рабочие графики представляли собой полный хаос. И побыть вдвоём времени представлялось не так уж и много. Поэтому мы ценили каждую возможность. Например, сегодня мы с самого утра распланировали вечер. Федя пообещал освободиться пораньше, заехать в магазин за тортиком, а я собиралась приготовить вкусный ужин. Мы планировали посмотреть фильм, поваляться на постели в обнимку, и, хотя бы один вечер не думать о проблемах, которые липли к нам, как мухи к мёду. Федя, конечно, выразился бы по-другому, более красноречиво, но я передаю суть проблемы.

Кстати, в моём съёмном однокомнатном жилье, нам совершенно не было тесно. Наверное, потому, что, как я уже сказала, нас почти никогда не было дома. Федя мог уехать на работу рано утром, а освободиться только ближе к полуночи, к тому времени, когда нужно было забирать меня из ресторана. А находясь вдвоем в квартире, мы получали удовольствие от того, что на тридцати квадратных метрах мы всегда оказывались рядом друг с другом, буквально руку протяни. Недовольна этим фактом была только Антонина Михайловна. Мама Феди едва ли не ежедневно и весьма многословно радовалась нашим с ним отношениям, чем меня несколько смущала, но не уставала намекать на то, что довольно глупо снимать однокомнатное жилье, когда у Феди в городе своя трехкомнатная квартира. Эти разговоры меня приводили в уныние. Не тем, что мне хотелось бы, наконец, расширить жилплощадь, а тем, что меня упорно возвращали к мыслям об Ольге и её планам на мужчину, которого я уже считала своим. Но что я должна была сделать? Потребовать от Феди сделать выбор? Поступать так я точно не собиралась. По крайней мере, по отношению к Алисе, к маленькой, ни в чём не виновной девочке, это было бы несправедливо. И уж точно грубо и жестоко. Судя по той информации, которую я успела заполучить из разных источников, причём, я эту информацию специально не собирала, мне её предоставляли, видимо, считали, что я хочу знать все подробности, так вот, судя по всему, за четыре с половиной года жизни Алисы, она поменяла уже не одно жилье, которое взрослые называли её домом. Она жила в квартире Феди, жила в доме родителей Ольги, в квартире матери Евгения, на нескольких съемных квартирах. Наверняка, для такого маленького человека переезды, частые и резкие, давались весьма сложно. Нужно же столько всего уложить в маленькой головке, каждый раз привыкать к новой обстановке, а то и к новым людям. Осознавать, кто ей кем приходится, вспоминать и даже забывать – лица, имена, адреса. Поэтому я молчала, ожидая дальнейшего развития ситуации. Хотя, если честно, чувствовала неуверенность своего положения. Каждый раз, когда Федя задерживался, я невольно задумывалась о том, где он, не заехал ли к Ольге и Алисе. Но этих мыслей я откровенно стыдилась, они напоминали необоснованную ревность, а ведь любимому человеку необходимо доверять, и я старательно откидывала всякие предположения о том, что Федя может меня обманывать. По крайней мере, смотреть глаза и откровенно врать. Значит, это я мнительная, я недоверчивая, а ещё немножко глупая. Чего мне опасаться и из-за чего переживать, если каждый вечер, возвращаясь домой, Федя выглядит, если не откровенно счастливым, то весьма довольным? Меня он обнимает, целует, говорит, что соскучился, и за меня беспокоится. Вот об этом и стоит думать, это нужно ценить, а не разжигать в себе огонь ревности. В нём ведь и сгореть можно.

Я и сегодня проговорила про себя все эти доводы, готовила ужин и поглядывала на часы, надо сказать, что с нетерпением. Время близилось к семи вечера, по моим представлениям Федя должен был вот-вот появиться, но вместо его появления прозвучал телефонный звонок. Который, скажу заранее, нарушил всё степенное течение моих здравых мыслей.

– Солнышко, это я, – браво объявили мне по телефону. Я снова посмотрела на часы. Мысленно посоветовала Фёдору звонить мне из магазина, по поводу выбора десерта. Но передача мыслей на расстоянии не сработала, и любимый мне сообщил: – Я задержусь.

Я облизала ложку.

– Что-то случилось? Проблемы на работе?

Он молчал, откровенно тянул время. Я даже уловила тот момент, когда Федя мог или даже хотел мне соврать, но в последнюю секунду передумал и повисла вот эта пауза. И тогда я переспросила:

– Что-то случилось?

– Обещай не злиться.

– Как я могу обещать? – удивилась я.

Федя недовольно выдохнул.

– Очень просто. Возьми и пообещай.

– Я постараюсь, – пошла я на компромисс, а на душе уже кошки заскребли. Переспросила: – Что случилось?

– У меня в квартире сорвало кран.

– У тебя в квартире? – уточнила я, лихорадочно пытаясь сообразить, что это значит, и что мне предстоит услышать дальше.

– Да. Затопило ванную и коридор, ну и соседей, конечно.

– Просто замечательно, – проговорила я. – У тебя что, старая сантехника?

– Да нет, но всякое бывает. В общем, я тут, решаю проблему. Вызвал сантехников, ещё нужно с соседями снизу переговорить. Оценить ущерб.

– Понятно.

– И Ольгу с Алисой увезу к её родителям, – быстро, как нечто несущественное, добавил он.

– Что?

– Не оставлять же их в сырой квартире.

– А где живут её родители?

– Недалеко. Семьдесят километров от города.

Замечательно. Интересно, это специально планировалось?

Я посоветовала себе держать эмоции под контролем. Даже переспросила идеальным ровным тоном:

– То есть, вернёшься ты завтра?

– Почему? – По тону было заметно, что Федя всерьёз растерялся от моего вопроса.

– Потому что уже вечер, у тебя куча нерешённых проблем и ехать тебе за семьдесят километров. Думаю, ты устанешь.

– Маш, ну не придумывай, – тут же заныл он. – Я не знаю во сколько, но я обязательно приеду. – И добавил весомое: – Домой.

– Хорошо, – отозвалась я. – Я буду тебя ждать.

Конечно, гордая я, никого ждать не собиралась. Когда мы закончили разговор, и я отключила телефон, внутри у меня была буря. Мне хотелось злиться, хотелось ругаться, хотелось топать ногами и даже что-нибудь выкрикнуть. Возмущённое и злое. Но я положила телефон на подоконник, и несколько минут стояла у окна, глядя в темноту, застыв, как изваяние. Если честно, то в эти минуты я пыталась понять, осознать, насколько серьёзно то, что сейчас происходит. Возможно, я накручиваю себя из-за глупой ревности. Господи, как же давно, целую тысячу лет я никого не ревновала!.. Думать забыла, что мне это свойственно. Но всё-таки, отвлекшись на собственное удивление, и снова обдумав происходящее, я пришла к выводу, что поводы для беспокойства у меня всё-таки есть. Похоже, Ольге надоело сидеть и ждать, когда Федя повеселится от души со мной, как она в кафе мне сказала. И она решила сделать хоть что-нибудь, например, испортить в квартире кран. Потому что в плохое состояние сантехники, да и вообще чего-либо, в квартире человека, который профессионально занимается ремонтами, поверить трудно. По всей видимости, пришлось постараться.

А что, прикажете, делать мне? Тоже что-нибудь испортить?

Поначалу меня посетила мысль вызвать такси и поехать самой по адресу квартиры Фёдора, удостовериться, так сказать, помощь свою предложить. Дать ситуации развиться окончательно, именно сегодня. Но потом… потом я струсила. В моих фантазиях я была смелой и решительной, чуть язвительной, объясняющей всем вокруг, а главное Ольге, кто на самом деле имеет право на этого мужчину. А потом, как я уже сказала, я струсила. Просто вспомнив свои прошлые чувства в тот момент, когда увидела Федю вместе с семьёй, или бывшей семьёй, я даже сейчас не знаю, как правильно назвать вещи своими именами. А ведь тогда мы с ним были лишь знакомы. А всё у меня внутри перевернулось с такой скоростью, и настолько ощутимо, что я, как последняя трусиха, спряталась от них в кустах. А где я стану прятаться сегодня? Ноябрь месяц, по кустам не полазаешь.

И я осталась дома.

Сказать вам, что это была очень, очень длинная ночь? Вы и сами, наверняка, догадываетесь. Приготовленный с такой любовью ужин остался остывать на плите, я включила телевизор, просто для того, чтобы не сидеть в тишине, устроилась на широкой постели, подтянув колени к животу, и принялась грустить. Подумала поплакать, но было настолько печально, что эмоций не хватило даже на слёзы. Лежала и таращилась на экран телевизора. Показывали старую, известную комедию, и сознание и память автоматически подсказывали развитие сюжета, хотя, сам фильм я помнила не слишком хорошо. Зато, удавалось хоть немного отвлекаться.

Часы, как говорится, пробили полночь, хотя, вовсе не пробили, просто показали, но у меня в голове будто набат ухнул, наверное, как раз двенадцать раз. Конечно, Феди не было. Не приехал он и в час, и в два часа ночи. Я убавила звук телевизора до максимума, смотрела на экран, а сама старательно прислушивалась к шагам в подъезде, к звуку работающего лифта. В какой-то момент всё-таки уснула, а проснулась оттого, что кто-то сел на постель рядом со мной. Я открыла глаза, увидела перед собой знакомую, широкую спину, затем в растерянности огляделась. За окном темно, на часах три часа. Ночи, надо полагать. Уснула я совсем недавно, но в сон провалилась, и теперь плохо соображала.

Я потёрла лицо рукой, не осмелившись тронуть Федю, хотя, если честно, первым порывом было кинуться ему на шею. Или на спину. Или на грудь. Всё равно.

– Ты приехал…

Он глянул на меня через плечо.

– Я же тебе обещал.

Я глупо кивнула, не знала, что ещё сказать.

– Есть хочешь? – пришло в голову спросить мне.

– Я уже поел. – Он вдруг усмехнулся. – Прямо из кастрюли. Ничего?

Его смешок меня успокоил, заставил пружину внутри меня, наконец, разжаться. Я смогла без проблем выдохнуть.

– Конечно, ничего. Я ждала тебя и уснула.

Он развернулся ко мне лицом, посмотрел на меня, его лицо казалось бледным в отблеске телевизионного экрана. Федя коснулся ладонью моей щеки, после чего притянул меня к себе и осторожно поцеловал. Заглянул в глаза.

– Я же обещал тебе, что приеду.

Я нервно сглотнула, чем выдала себя с головой, после чего кивнула.

– Обещал.

– А ты не поверила, – скорее, пожурил, чем обвинил он.

– Я просто тебя ждала, – вырвалось у меня. Я смотрела в его глаза, мне было и неловко, и немножко стыдно за свою недоверчивость, но в то же время я чувствовала такое облегчение из-за того, что он, на самом деле, приехал, вернулся, ко мне, что мне было абсолютно всё равно, что я сделала не так. Я дождалась.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я даже при скудном освещении понимала, что взгляд Феди испытывающий и задумчивый, а потом он сказал:

– Давай спать. Завтра поговорим.

Я кивнула.

Утром я проснулась от того, что мне было безумно жарко. Я вздохнула, повозилась, затем открыла глаза. В комнате было светло. По всей видимости, утро уже далеко не раннее. А я поняла, отчего же мне так жарко. Не знаю, как так получилось, но я спала в коконе из одеяла, в которое меня, судя по всему, Федя завернул, да ещё и обнял до кучи своими большими руками, прижался ко мне. Ему было хорошо, прохладно и удобно, а я от его заботы едва не задохнулась. Пришлось приложить некоторое усилие для того, чтобы выбраться из его медвежьих объятий, Федя шумно вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, а я накинула на него одеяло. Постояла у кровати, разглядывая его, после чего улыбнулась. Улыбнулась, отправилась в душ, а затем готовить завтрак.

Всё то время, пока я стояла у плиты и жарила сырники, на подоконнике исходил от звонков Федин мобильный. Он был поставлен на беззвучный режим, своей мелодией никому не мешал, но я прекрасно видела, сколько раз загорался экран, и, конечно, не смогла удержаться от того, чтобы не поинтересоваться именем столь настырного звонящего. Это был бывший Федин тесть, отец Ольги. По крайней мере, именно его имя высвечивалось на экране, Альберт Константинович. Даже имя до пятых колен интеллигентное, права Антонина Михайловна.

Федя встал примерно через час. Зашёл на кухню, то ли на самом деле меня поцеловать, то ли на запах, сонный чмокнул меня в щёку и ушёл в ванную, а я, успевшая всё приготовить, сидела на подоконнике, мотала ногой и смотрел на экран телевизора под потолком. Музыкальный канал вёл показ лучших музыкальных клипов, я смотрела, чуть слышно подпевала и мотала ногой. Правда, не под музыку, а потому что нервничала. От десятка звонков бывшего Фединого родственника, которому, явно, что-то было снова нужно.

– Сырники, – бодрым и довольным голосом оповестил Фёдор, вскоре появившись на кухне. Он успел принять душ, окончательно проснуться, и мне улыбался широко и даже, я бы сказала, счастливо. – Люблю сырники.

Он присел за стол, придвинул к себе тарелку, а я спрыгнула с подоконника, чтобы налить ему чай. Федя кинул на меня заинтересованный взгляд.

– А ты чего не ешь?

– Я поела, пока жарила. Съела целых три некрасивых сырника, – призналась я.

Федя хохотнул.

– Уничтожала улики?

– Можно и так сказать. Сгущёнку дать?

– Дать, – кивнул он. Откусил от сырника, прожевал и глянул на меня счастливыми глазами. – Машка, ты у меня мастерица.

– Ага, – отозвалась я.

– Что «агакаешь»? – переспросил он. – Есть возражения?

– Федь, у тебя телефон звонит не переставая, – сказала я ему. И глянула, с намёком так.

Конечно, намёк он уловил, я его даже скрывать не собиралась, правда, как-то реагировать поостерёгся. Потянулся за своим телефоном. Глянул на экран и вздохнул. Молча отложил его в сторону, плюхнул на очередной сырник ложку сметаны. Вкусно ему было.

Я выждала для приличия секунд десять, он молчал, и мне, если честно, захотелось пнуть его под столом. Пинать не стала, зато поинтересовалась:

– Ничего не хочешь мне сказать?

– Маш, нечего говорить, – ответил он, правда, в глаза мне не посмотрел, вроде как, был сильно занят вкусным завтраком. – Я отвёз Ольгу с Алисой к родителям, оставил их там. Там о них позаботятся.

– Видимо, не слишком хотят заботиться и брать на себя ответственность, раз с такой настойчивостью названивают, – аккуратно заметила я.

Федя, продолжая жевать, поводил ложкой в воздухе. Дирижёром решил стать, наверное.

Я на мгновение прикрыла глаза. Я злилась, впадала в панику, и от этого отпускала язвительные замечания, пусть и мысленно. Но это ведь нормально, что любимый человек временами тебя бесит. Например, раздражает своей нерешительностью и неспешностью в принятии решений.

– Маш, ты просто не знаешь всех обстоятельств.

– Так расскажи мне о них.

Он вздохнул. Говорить ему, явно, не хотелось, но, судя по всему, понял, что я не отстану.

– Ольгины родители… Они очень хорошие люди. Но… – Федя поднял глаза к потолку. Я тоже глянула наверх, так, на всякий случай. Вдруг там что интересное. – Они не слишком приспособлены к реальной жизни. Есть такая категория людей, наверняка ты таких знаешь. Они умные, образованные, адекватно относятся к жизни и разным ситуациям. Но что-то решить, чего-то добиться в жизни, постоять за себя, у них не получается.

– И ты всю ответственность за них взял на себя?

Федя откровенно поморщился.

– Так бы я не сказал. Да, когда-то, когда мы с Ольгой были женаты, я решал практически все возникающие вопросы. И в нашей с ней семье, и в семье её родителей. Так всем было проще. А потом… после развода… – Он подёргал себя за ухо. – Я старался им помогать. Когда просили.

– А просили часто, – снова догадалась я. Видимо, лавры героя превратились для Феди в пудовые мешки соли за эти годы, а он упрямо тащил их на себе дальше. В какое-то светлое будущее.

– Несколько лет назад, после того, как Альберт Константинович окончательно вышел на пенсию, а он преподавал историю в нашем университете… – В этом моменте Федя подарил мне многозначительный взгляд, по всей видимости, я должна была впечатлиться. – Они с Анной Викторовной решили переехать за город. Продали квартиру, у них была трёшка недалеко от проспекта Гагарина, хороший дом, и купили домик в Неклюдово. Небольшой, но уютный. С садом, с верандой. Переехали туда.

Я слушала его и кивала, мысленно подправляя его интереснейший рассказ. Получалось у меня вот что: родители Ольги, люди в возрасте, так как Ольга, как мне рассказывали ранее, ребёнок достаточно поздний и очень желанный, от того крайне залюбленный и избалованный, решили сменить городскую жизнь на свежий воздух, парное молоко и поэтические закаты. Судя по всему, подошли к решению проблемы просто: попросили бывшего зятя всё организовать. Продать квартиру, купить приличный домик согласно вырученной за квартиру сумме, а, при необходимости, провести в новом жилье нужный ремонт. Ну и, конечно, позаботиться о «родственниках» в дальнейшем. Что Федя, как выясняется, успешно исполнял. По всей видимости, свершившийся развод на его обязанностях никак не отразился. Статус героя Федя стопроцентно оправдывает и по сей день.

Пока я раскладывала информацию в своей голове по полочкам, Федя простецки пожал плечами и закончил:

– Я им помогаю. Они люди в возрасте.

– Федя, у них есть взрослая дочь. И, кстати, после тебя был ещё и другой зять. А помогаешь им ты?

– Маш, ну ладно. – Он снова вздохнул. – Не надо нотации мне читать. К тому же, я всё отлично понимаю. Что, наверное, не нужно было всё это делать. Но как отказать? Олька… Она выросла с такими родителями, понимаешь? Они сами беспомощные в большинстве жизненных ситуаций, в быту, и она такая же. У них дерево на крышу упало – они не знают, что делать, кран сорвало – они руками разводят. Даже не знают, как сантехника вызвать.

– То есть, вчера твоя бывшая жена не знала, как вызвать сантехника?

– Тебе смешно, я понимаю. А так ситуация и складывается.

Я лишь недоверчиво усмехнулась.

– А, по-моему, её кто-то очень удачно складывает, каждый раз, чтобы ты мчался всех спасать. – Я в раздражении отодвинула от себя чашку. Не удержалась и сказала: – Тебя просто держат на крючке, Федя. Потому что ты им нужен. Чтобы решать проблемы.

– Маш, я всё знаю. Но они старые люди…

– Сомневаюсь, что Ольга в твоём сознании тоже пожилой человек.

– Ты опять ревнуешь. – Он снова упёр в меня красноречивый взгляд, который я уже не просто недолюбливала, а терпеть не могла. Вот это: «Ты просто ревнуешь», и взгляд снисходительно-сожалеющий. И говорить что-то в своё оправдание, спорить, бессмысленно. – Но мы с тобой говорили о наших отношениях уже не раз, разве не так? Я взрослый человек, я не привык метаться. Маш, если я решил – а я решил! – значит, так и будет. Мы с Ольгой расстались, с тобой мы вместе. Ничего менять я не планирую. И я тебе уже говорил, что мои чувства к Ольге уже давным-давно не те, какими когда-то были. Да, она мне не посторонний человек, а уж Алиса и подавно, но это не то, чего бы я хотел для себя в жизни. Семьи у нас с ней больше не получится, как бы кто для этого не старался. Но просто взять и отказать им в помощи, я не могу.

– То есть, мне смириться и терпеть её присутствие в нашей жизни? – решила я уточнить.

Федя из-за стола поднялся, сам отнес в раковину грязную посуду, а мне сказал:

– Ничего тебе терпеть не надо будет. Я же говорил, и тебе, и матери, что всё решу. И я решаю… решил.

– Что?

Было стойкое ощущение, что мне что-то не договаривают.

Федя отошёл к окну, остановился за моей спиной, и, как я недавно, присел на край широкого подоконника. Мне пришлось развернуться, чтобы видеть его. На Федином лице застыло расстроенное и одновременно недовольное выражение. В конце концов, он в сердцах произнёс:

– Да, да, вы с мамой были правы. Я в очередной раз оказался дураком. Повёлся на всю эту… семейственность. Правда, опомнился быстро. Что уже о многом говорит.

– Ты можешь говорить более понятно?

Он неопределённо повёл рукой, недовольно поджал губы.

– Ольга, когда в этот раз вернулась… То есть, конкретного разговора о том, что она возвращается ко мне, не было. Она позвонила, плакала, говорила, что устала. Что Черкасов снова проигрался, и к ним на съемную квартиру приходили люди… неприятные люди. Искали его, требовали денег, в общем, она испугалась. Они съехались только полгода назад в очередной раз. Поначалу жили у его мамы, а потом он снял квартиру, приличную, как она говорит. Машину собрался покупать. Всем говорил, что знакомый взял его на хорошую работу, с окладом… В общем, не знаю, как у Черкасова это получается, но ему каждый раз удаётся убедить всех в своей выдуманной правде. Сколько раз все из-за него вляпывались в неприятности, сколько раз он всех обманывал, а люди верят. Живут с ним, верят, в долг ему продолжают давать.

По всей видимости, эта черта у Ольги с Черкасовым одинаковая. Федя вот тоже бывшей жене раз за разом верит.

– Судя по всему, он прилично денег поднял в какой-то момент. Несколько месяцев они с Ольгой и Алисой прожили в спокойствии и достатке, в принципе, всё так и бывает, не в первой. Он вроде как на работу каждый день ходил, – Федя презрительно фыркнул, – а потом либо деньги кончились, либо остатки проиграл. И снова понеслось. Долги, визиты кредиторов. Он снова исчез из поля зрения, а Ольга испугалась за ребёнка, и позвонила мне.

«Скорее, она за себя испугалась, а не за ребёнка», подумалось мне.

– Почему бы не поехать к родителям? – задалась я логичным вопросом.

– А что они могли сделать?

Я принялась загибать пальцы.

– Дать крышу над головой, не оставить её с ребёнком голодными, помочь с внучкой, пока мама ищет работу. Ах, да, я забыла: работа – это же не про твою бывшую жену.

– Ну, Машка. – Фёдор даже потрепал меня по волосам, в попытке успокоить, а я дёрнула головой. Ткнула в него пальцем.

– Вот поэтому она на тебе ездит.

Федя вытаращил на меня глаза.

– С ума сошла? Не ездит она на мне. Теперь на мне ты ездишь.

– Не подлизывайся.

– Не собираюсь. Я просто пытаюсь тебе сказать, что когда Ольга с Алисой переехали ко мне в этот раз… Я не знаю, возможно, у меня уже иссякло терпение, или просто всё прошло, но у меня не было ни ожиданий каких-то на её счёт, ни надежд, ни планов. Я пустил их пожить, сам некоторое время жил у мамы.

Я смотрела в сторону и чуть заметно улыбалась. Злой, недоверчивой улыбкой, которую, явно, Феде не нужно было даже замечать на моих губах, и я всеми силами с собой боролась. Но поставить точку в этом разговоре всё же было необходимо.

– Ты пожил у мамы, а потом переехал к ним, – сказала я. И посмотрела на него. Под моим взглядом Федя неожиданно моргнул, причём смущённо. Вот только мне не нужно было подтверждений, я и без того обо всём догадывалась, уже давно. Попытка это была очередная стать семьёй или просто прошлые чувства зацепили, но рассказывать мне о бескорыстной помощи одинокой маме с ребёнком было бесполезно, не поверю. – Федя, ты можешь просто сказать мне правду? Как есть. Я не собираюсь тебя ни в чём обвинять, но мы же оба знаем, что именно ты умалчиваешь.

Он разглядывал пол под своими ногами и хмурился. Перестал улыбаться, перестал юлить, вообще, в один момент перестал строить из себя простака.

– Она предложила мне снова сойтись, – сказал он, в конце концов. – Снова пожениться, воспитывать Алису. Клянётся, что Черкасова больше рядом не будет, что будем жить так, как я всегда ей предлагал. А ей казалось это скучным.

– Понимаю, – негромко проговорила она. – Она устала.

– Устала, – согласился он. – И последние недели Олька активно эту тему продвигает, родители её рады, самое неприятное, что она Алисе это всё внушает. Что мы снова будем жить вместе.

– Она на тебя надавила, а ты неожиданно спружинил, – сказала я.

Федя кинул на меня непонимающий взгляд.

– Что?

– Моя тётка так всегда говорила. Когда на человека долго давят, он может спружинить. Послать всех, то есть.

– Я не посылал.

– Конечно, герои не посылают.

– Маш!

– Так ты ночью привёз тестю и тёще их дочь с внучкой и уехал? Он поэтому тебе названивает?

– Наверное. Там ещё один нюанс. Ольга хочет лишить Черкасова родительских прав. Они развелись официально год назад, но он отец. А она хочет избавиться от любого напоминания о нём в своей жизни.

– Налюбилась.

Он дёрнул плечом и сказал:

– В это я лезть не хочу. Знаю только одно: Черкасов не против отказаться от своих прав на ребёнка, особой родительской любовью он никогда не пылал, но ему нужны деньги. Как всегда, впрочем. И сумма, я бы сказал, приличная.

– Для кого приличная?

– Для всех нас, поверь.

– И Ольга хочет, чтобы ты ему заплатил? – догадалась я, и от удивления на чужую наглость даже рассмеялась.

– А где ещё им взять деньги?

Я поневоле вскочила на ноги.

– Знаешь, я особого смысла в лишении Женечки родительских прав не вижу. Или кто-то, вообще, верит в то, что он, когда захочет, не появится на пороге? Никакие бумаги и полученные деньги его не остановят. Так что, пусть она не придумывает. Не хочет с ним общаться, пусть не общается. А просить у тебя деньги на решение проблем её нового старого мужа, или наоборот, это просто верх наглости.

– Она запугала родителей, что кредиторы придут и к ним.

Я остановилась перед ним, посмотрела в глаза.

– А ты уверен, что это не очередной спектакль? Что, заполучив энную сумму денег, твоя бывшая жена не вернётся к своему бывшему мужу? Решив его проблемы за твой счёт?

Федя спокойно качнул головой.

– Не уверен. Поэтому сказал об этом и ей, и её родителям. И Альберту Константиновичу в личном разговоре посоветовал помочь дочери научиться решать проблемы самостоятельно. Чтобы Алиса не выросла такой же беспомощной. Когда-то этот круг должен прерваться.

Я глаза опустила. Стало немного стыдно за свою настойчивость, за агрессивность, за недоверие к нему. Я голову опустила, а Федя наклонился ко мне и проговорил негромко мне в макушку:

– К тому же, у меня нет столько денег, Машка, чтобы я тысячи долларов на ветер спускал. Буду босой и нищий.

Я ткнулась лбом ему в грудь, выдохнула.

– Лучше бы ты и был босой и нищий, – сказала я, – может, тогда тебя оставили бы в покое.

Он рассмеялся. Обнял, когда я к нему прижалась. Поводил ладонью по моей спине под тонкой тканью халата, затем несильно шлёпнул по ягодице. Сказал мне:

– Никогда во мне не сомневайся. Я тебе обещаю, я никогда тебя не предам.

Я кивнула, так и не смогла ничего сказать в ответ. Да и не хотелось, если честно. В этот момент все слова были лишними.