ГЛАВА 8

Антонина Михайловна жила километрах в пятидесяти от города, в довольно крупном селе, но в стороне от всех дорог. Без собственного автомобиля добраться сюда было явно затруднительно. Я видела по пути автобусные остановки, но подозревала, что автобусное сообщение здесь осуществляется лишь несколько раз в день, особо не наездишься. Я помнила, что рассказывала Полина Григорьевна про золовку, с пренебрежением отмечая, что после продажи городской квартиры, та переехала «куда-то в глушь». Глушь, не глушь, но от города было далековато, зато спокойно и природа вокруг красивая. Я была уверена, что Антонина Михайловна не жалеет о переезде. К тому же, когда Фёдор подвёз меня к дому матери, я поняла, что и жалеть-то той, в принципе, не о чем. За глухим, металлическим забором виднелась новая черепичная крыша двухэтажного дома, не особняка, конечно, но смотрелось всё вполне презентабельно, а, главное, добротно. Перед забором, видимо, на зависть соседям, разбит цветник, а над забором кроны фруктовых деревьев. Не знаю, в какие условия когда-то Антонина Михайловна с сыном переехали, раз родственники считают, что они до сих пор живут в полной разрухе, но сейчас в их семье, явно, с достатком всё нормально. На зависть многим.

Полина Григорьевна точно бы позеленела. Не от зависти, чему ей завидовать? А от злости точно. Они с сыном на пару привыкли считать себя лучше, умнее и удачливее всей остальной родни.

Фёдор вышел из машины, чтобы открыть ворота, а я старалась выглядеть спокойной и откровенно своё любопытство не демонстрировать. Всё же неловко. К тому же, увидела, как на крыльцо дома вышла Антонина Михайловна, в простом домашнем платье и в косынке на голове. Сыну улыбалась, меня в машине она ещё разглядеть не успела. Во дворе дома всё тоже было чисто, благоустроено, каждый цветочек на своём месте. Без изысков, но с настроением. Без сомнения, всем в доме занималась Антонина Михайловна. Если у человека положительный настрой во всём, в его руках всё горит и спорится, так меня всегда учила мама. А если без конца злиться и лить желчь на всех вокруг, в попытке превознести себя, то, в конце концов, останешься один на один со своими недостатками и внутренними демонами.

Фёдор подошёл и открыл дверь с моей стороны, протянул мне руку. Сказал:

– Выпрыгивай, – словно я и, в самом деле, собралась бы из машины выпрыгивать. Мне что, двенадцать? Я подала ему руку, он меня поддержал, пока я осторожно вылезала. А Антонина Михайловна, увидев меня, горестно всплеснула руками.

– Господи, наказание-то какое!

Если честно, я совершенно не знала, как реагировать. Направилась к ней, приготовила вежливую улыбку, собралась поздороваться, но не успела подойти, как мама Фёдора руки ко мне протянула и с такой печалью и переживанием проговорила:

– Девочка, да что же это творится! – И я от её тона, от её слов, взяла и разревелась. Совершенно по-глупому. Со мной тысячу лет никто не говорил материнским тоном и не интересовался, что же, на самом деле, в моей жизни творится. А Антонина Михайловна меня обняла, прижала к груди, и я совершенно расклеилась, в одно мгновение.

– Ну, всё, потоп, – басовито проговорил за моей спиной Фёдор, проходя мимо меня в дом. На ходу добавил: – Всё нормально будет, не ревите.

Меня провели в дом, я была не в том состоянии, чтобы проявлять любопытство, оглядывалась по сторонам, но мало что видела и не заостряла своё внимание на деталях. Антонина Михайловна продолжала держать меня за руку, будто боялась, что без её поддержки я упаду, и вела меня коридорами вглубь дома.

Дом оказался достаточно большим, но он не казался просторным. Планировка не открытая, как сейчас принято строить, много комнат и коридоров, ощущение целостности дом создавал снаружи, а вот изнутри казался достроенным или перестроенным. Возможно, так и было. Но кухня оказалась просторной, уютной, с тяжёлой, деревянной мебелью. Как в сказке про папу-медведя. Именно такая мебель Фёдору и подходила. А я села на дубовый стул с твёрдой спинкой, и почувствовала себя той самой Машей из сказки.

– Машенька, сейчас я тебя покормлю, – засуетилась мать Фёдора. А я выдавила из себя улыбку.

– Да мы у Иры позавтракали, Антонина Михайловна. Всё в порядке.

Антонина Михайловна покивала, присела за стол напротив меня, сложила на столе руки и вдруг вздохнула, ко мне приглядевшись. Проговорила негромко:

– Что же это за ужас-то происходит. Как же так?..

Я лишь плечами пожала, не найдя, что сказать в ответ на её риторический вопрос, а Фёдор неожиданно ухнул где-то совсем рядом со мной, хотя я совершенно не ожидала, что он так близко.

– А вот так, мама. Кто-то окончательно потерялся в этой жизни. Как это называется: зазвездился? Так я звёзды-то ему с башки поотбиваю.

Антонина Михайловна неожиданно на сына шикнула и рукой на того махнула.

– Федя, не горячись. Ты же знаешь Славу и Полину, с ними связываться – себе дороже.

Фёдор презрительно фыркнул.

– Чем он меня напугать может?

– Ничем, – согласилась Антонина Михайловна. – Но ведь всю душу попрёками вынут.

– Мразь он, – сказал Фёдор, залпом выпивая стакан компота. Вдруг кивнул на меня. – Её вон ветром носит, чего тут бить? Много смелости и ума на это не надо. – Я открыла рот, чтобы выдать привычное: он меня не бил, но внезапно натолкнулась на взгляд Фёдора, и промолчала. Думаю, он отлично понял, какие слова готовы были слететь с моего языка. Поэтому я только вздохнула. – Мам, ты покажи Маше комнату. Она поживёт у нас… некоторое время.

– Конечно, конечно. Пойдём, Машенька. У нас комната замечательная есть, яблоня за окном. Тебе понравится.

Яблоня за окном. Комната, выделенная мне, оказалась на втором этаже, совсем небольшая, с обычной обстановкой, никаких тебе дорогущих обоев, дизайнерских портьер и шёлкового белья. От всего этого меня колотило и трясло, при одном воспоминании. А в этой комнате чувствовалось тепло, а за окном, на самом деле, росла яблоня. Можно было открыть створки, протянуть руку и коснуться веток.

– Отдохни. Ванная комната дальше по коридору. А я пойду блинчиков напеку. Федя очень блины любит.

Дверь за Антониной Михайловной закрылась, и я осталась одна. Продолжала стоять у окна и смотреть на ухоженный участок. Не знаю почему, но мои пальцы нервно стискивали край подоконника, а я сама никак не могла расслабиться. Особого напряжения или нервозности я не чувствовала, скорее, в моей душе поселилось недоверие ко всему происходящему. Я никак не могла понять, зачем всем этим людям решать мои проблемы. Сначала Ира, затем Фёдор, а теперь его мама, которая отнеслась ко мне крайне сердечно, ещё при нашей с ней первой встрече. А теперь вот я в их доме, смотрю на цветущие на клумбах цветы в саду, трогаю ветки яблони, и очень, очень боюсь, что всё это окажется лишь сном, вымыслом, и в следующую секунду я проснусь в квартире мужа и пойму, что ничего в моей жизни не поменялось. Всё те же стены, всё те же люди. Из окна я видела, как Фёдор идёт по траве в глубь участка, с кем-то разговаривает по телефону, а я смотрела на него с высоты второго этажа и мысленно поражалась тому, какой он высокий и широкоплечий. Настоящая скала, а не человек. И его голос, с грубоватыми басовитыми нотками заставлял меня лишний раз вздрогнуть. Я уже который раз задумывалась о том, что именно Фёдор выглядит опасным и грубым, немного пугающим при первой встрече, а по факту именно мой муж, с его идеальной, светлой внешностью, оказался монстром. Не так всё просто в этой жизни, нужно уметь приглядываться, чувствовать подводные камни.

– Ты должна ему позвонить.

Я на секунду зажмурилась. Сказала, как есть:

– Я не хочу.

– Надо.

В голосе Фёдора не было особого сочувствия. А я сидела на постели, вся сжавшись, и от мысли, что через пару минут услышу голос мужа, пусть и по телефону, меня начинало знобить и подташнивать. Совершенно не представляла, что буду ему говорить. Привет? Как дела?

– Он сам всё тебе скажет, – заверил меня Фёдор, будто прочитав мои мысли. Снова протянул мне трубку домашнего телефона. Только подсказал: – Звони на домашний.

– А если его нет дома?

– Он дома, – хмыкнул Фёдор. И с пренебрежительным смешком добавил: – У него же стресс.

Выходило, что все вокруг понимали ситуацию и поведение Славы, куда лучше меня. А я будто находилась в прострации. То куда-то бежала, то меня куда-то везли, говорили, что мне делать. А я никак не могла взять себя в руки, и для самой себя решить, что же именно мне нужно. Хотелось отгородиться ото всех, запереться в комнате, одной, и долго-долго, много дней, смотреть только на яблоню за окном, приходя в себя. В тишине и безопасности.

Я набрала свой домашний номер. Пока ещё квартира Славы официально считалась моим домом. В трубке слышались протяжные гудки, один, второй, третий. Они казались мне безумно долгими и длинными, бесконечными. И я уже готова была вздохнуть с облегчением и вернуть Фёдору трубку, удостоверившись в том, что Славы дома нет, но вдруг раздался щелчок, и я услышала его голос.

– Слушаю.

Я молчала. От звуков его голоса меня всю сковало, и я только таращила глаза на Фёдора, стоявшего рядом с моей кроватью. Тот понял, что меня накрыл ступор, и одними губами проговорил:

– Говори.

Я прерывисто втянула в себя воздух. Зажмурилась и сказала:

– Слава, это я.

На какие-то секунды в трубке повисла тишина. Видимо, Слава тоже пытался понять, как себя вести и что мне говорить. В конце концов, отрывисто поинтересовался:

– Ты где?

Я отвернулась от Фёдора, стала смотреть за окно.

– Я не вернусь, – сказала я мужу. – Мне нужен развод.

– Что тебе нужно? – В голосе мужа было столько издёвки, что меня от неё покоробило.

Я, незаметно для Фёдора, сжала одну руку в кулак, спрятав её за спиной. Сжала сильно, чтобы ногти впились в ладонь, и стало больно.

– Я не собираюсь с тобой припираться, – продолжила я, прикладывая огромное количество усилий для того, чтобы мой голос не дрожал. По крайней мере, столь откровенно и заметно. – Я не вернусь, и жить с тобой не буду. Хватит.

– Хватит? – переспросил Слава. И тут же выдал: – Тварь ты неблагодарная.

– Думай, как хочешь, – отозвалась я. – Но я за все твои блага с тобой с лихвой расплатилась.

– Ещё бы. Ты, дрянь, меня убить пыталась.

– Не ври! – не сдержалась и возмущённо воскликнула я. – Хотя бы мне не ври! Если бы я хотела тебя убить… – Я задохнулась, у меня буквально пропал голос, пропал весь воздух из лёгких, а в висках болью заколотилась паника. – Если бы хотела… за всё, что ты делал!.. ты бы сейчас со мной не разговаривал!

– Не смей повышать на меня голос, – отчеканил Слава грозным, громовым голосом. – И весь твой бред я выслушивать не собираюсь. Твои бесконечные истерики и враньё превращают нашу жизнь в ад. Именно твои истерики, или я и сейчас говорю неправду? Что я с тобой делал? Обеспечивал тебя, заботился о тебе? Ты жила, как царица, ни дня не работала. И тебя в этом никто никогда не упрекнул! В том, что ты беспомощная и никчёмная!

Я была уверена, что Фёдор отлично слышит всё, что говорит Слава обо мне. Я осмелилась лишь раз поднять на него глаза, взглянуть на него, но Фёдор стоял с каменным выражением на лице. Если и слышал, то никак своих эмоций не проявлял, лишь ждал, чем закончится наш со Славой разговор.

– Мне нужны мои документы, – сказала я мужу, решив не продолжать бесполезные пререкания. – Верни мне мой паспорт, ты не имеешь права его у себя держать.

– Чего я не имею? – Слава откровенно хохотнул. – Права? Дорогая, по-моему, ты забыла, с кем ты разговариваешь.

– Не забыла, – ответила я. – Но у меня тоже есть права, и порой я всерьёз злюсь. Ты успел это узнать.

– Это что же, угроза? Ты мне угрожаешь, Маш?

Я скомкала рукой покрывало.

– Я не хочу с тобой воевать, – сказала я. – Я просто прошу тебя… отпусти меня. Я не вернусь.

– Вернёшься. Причём, немедленно. Возвращайся домой, и я обещаю, что я не буду сильно злиться. Иначе…

– Что иначе? – переспросила я.

– Иначе я тебя раздавлю, – выдохнул Слава, причём с такой злостью, что я не удержалась, и отключила телефон. Не могла больше слушать его голос, его угрозы.

– В принципе, всё так, как я и предполагал, – проговорил Фёдор в некой задумчивости.

– И что теперь делать? – спросила я, всё ещё внутренне передёргиваясь при воспоминании о приказном, пренебрежительном тоне мужа.

– Придётся с ним поговорить, – сказал Фёдор, и я отлично расслышала в его голосе недовольные нотки. Я на Фёдора посмотрела, уже готовая сказать ему, что никаких подвигов от него не жду, и ничего делать для меня он не обязан, тем более наживать себе лишние неприятности. Но малодушно промолчала. Ведь, если Федя за меня, как истинный герой, не вступится, получается, я снова останусь одна со своими проблемами, а я совершенно не знаю, что с ними делать.

В общем, я трусиха. Я всю ночь об этом думала. Лежала на удобной постели в чужом доме, слушала тишину и думала о том, какая невообразимая я трусиха. С разочарованием в себе справиться было труднее всего. Где найти слов, оправданий, чтобы вновь поверить в себя и исправить то, что я сумела натворить со своей жизнью?

– Ты совершенно ни в чём не виновата, – говорила мне Антонина Михайловна на следующий день. Фёдор с раннего утра уехал в город по делам, когда я проснулась, его уже и след простыл, а проснулась я, не сказать, чтобы поздно. Правда, его мама совершенно спокойно пояснила, что Федя практически каждый день уезжает из дома не позже шести утра.

– Работы много, – вздохнула Антонина Михайловна, а я поторопилась выдавить из себя понимающую улыбку. Ведь когда у мужчины много работы, это хорошо, так?

В общем, на весь день я осталась с Антониной Михайловной наедине. Она мне не докучала, ни разговорами, ни какими-то делами, стоило мне появиться в поле её видимости, тут же пыталась отправить меня отдохнуть. Но отдыхать у меня не получалось. Как только я оказывалась в тишине, меня тут же настигала паника. Мне хотелось зажмуриться, схватиться за голову, а ещё лучше завыть. Почему-то выть хотелось категорически, но я понимала, насколько дико это будет смотреться со стороны. Меня точно сочтут ненормальной. Поэтому я и ходила за Антониной Михайловной хвостиком, и пыталась оказать посильную помощь во всех её домашних делах и хлопотах. И в огород с ней отправилась, с удовольствием принялась дёргать сорняки между аккуратных кустиков клубники. На улице жарило солнце, летали бабочки и жужжали пчёлы, ветерок дул, где-то по соседству кричали петухи и лаяли собаки. И я чувствовала от всего этого успокоение. Мы с Антониной Михайловной на пару пропололи две грядки клубники, затем клумбу с цветами под окном, мама Фёдора что-то мне рассказывала, совершенно отстранённое, нейтральное, про те же цветы и саженцы яблонь, что Федя купил прошлой осенью. Я не улавливала смысл её рассказа, как не старалась, но при всём при этом чувствовала себя невероятно хорошо. Ничего в моей жизни ещё не поменялось, ни одна проблема не решилась, и, скорее всего, мои ощущения – это колоссальное заблуждение и затишье перед бурей, но я время от времени замирала, закрывала глаза и подставляла лицо приятному тёплому ветерку. И дышала, дышала полной грудью, вспоминая, каково это – быть свободной. И находиться на улице, под солнцем, тогда, когда тебе этого хочется, а не тогда, когда тебя с высочайшего дозволения выпускают на несколько минут в магазин. Чтобы ты оттуда принесла покупки по списку и обязательно с чеком. Чтобы отчитаться.

– Ни в чём ты не виновата, – сказала мне Антонина Михайловна, когда мы с ней сели обедать. Обед был нехитрым, отварная картошка с маслом и душистой зеленью с огорода, свежий салат и тушёное мясо, оставшееся с ужина. Никаких тебе изысков и строгих рецептов, от которых нельзя было отступить ни на шаг, вот только есть я давно эти блюда не хотела, меня давно начало от них тошнить. А в нашем с Антониной Михайловной простом обеде всё было настолько вкусным и аппетитным, то ли я натрудилась от души на огороде, что у меня проснулся аппетит. Мы с Антониной Михайловной устроились за кухонным столом, у распахнутого окна, и я наслаждалась каждой минутой, если честно. Каждой минутой тишины, каждой минутой без надзора и напряжения, каждой минутой без ожидания резкого окрика мужа.

После слов Антонины Михайловны, я отвела взгляд от цветов в палисаднике, и взглянула на неё. Первый раз за этот день она напомнила мне о том, почему я нахожусь в её доме.

– Виновата, – сказала я в ответ. Сказала и сунула в рот хрусткий кусочек огурца. Чтобы заесть возникшую во рту горечь от своих же слов. – Я позволила ему так обращаться с собой. Понимала, что веду себя неправильно, но ничего не сделала, чтобы исправить.

– Наверное, ты его боялась.

– Наверное, – повторила я.

Мы помолчали, совсем недолго, а потом Антонина Михайловна негромко проговорила:

– Ира тоже не любит говорить о Славе. До сих пор. Не представляю, что он с вами делал, но она и спустя столько лет в лице меняется. А я вот всё думаю: куда же Полина-то смотрит? Как она всё это дозволяет?

На моих губах невольно появилась скорбная усмешка.

– Для Полины Григорьевны мы лишь способ удовлетворения потребностей её любимого сына, в которых она ему помочь не может. Мы должны быть послушны, молчаливы, обязательны, милы и терпеливы в отношении неё. Всё остальное – это дела и игры Славы. Она в них не вмешивается.

Антонина Михайловна лишь головой качнула.

– Кто бы мог подумать. Она же мать…

Я лишь пожала плечами. Что я могла ей сказать? Только то, что Полина Григорьевна свято верит в правоту и право своего сына поступать и жить так, как он хочет, не равняясь ни на кого. Кроме неё, конечно. Она единственный человек, которого её сын должен любить и уважать. Полина Григорьевна поступает ровно также, в отношении своего единственного, любимого ребёнка. Их двоих такое положение вещей более чем устраивает. Но объяснять всё это Антонине Михайловне, которой, как нормальному человеку, подобное поведение непонятно, а поступки не свойственны, это лишь трата времени и нервов. И её, и моих.

Почему-то я ждала возвращения Фёдора. Когда время начало близиться к вечеру, я не утерпела и начала задавать Антонине Михайловне осторожные, наводящие вопросы.

– А Федя… он обычно поздно возвращается? – перепугалась, что вызову какие-то подозрения своим интересом, и поспешно добавила: – Вы часто одна остаётесь вечерами? Не страшно?

– А чего страшно? – удивилась Антонина Михайловна. – Я же дома. А Федя, он зачастую в городе остаётся. Работает он много, – вздохнула мать.

– В городе? – переспросила я.

– У него там квартира. Купил несколько лет назад. Жена его, в деревне-то жить не хотела, городская до мозга костей. Вот Федя и расстарался, купил.

Я невольно нахмурилась.

– Жена? – Почему-то мне не приходило в голову, что Фёдор может быть женат. Он с таким энтузиазмом кидался спасать женщин, женатый человек на подобные подвиги не сподобился бы, так мне казалось.

Антонина Михайловна вдруг остановилась, призадумалась о чём-то, после чего невесело махнула рукой. И тогда уже пояснила:

– Развелись они, два года назад. Нехорошо развелись, Федя переживал сильно, но, знаешь, я вот даже выдохнула с облегчением. Неприятно это всё, конечно, сын у меня сам на себя похож не был, но, в итоге, всё к лучшему. Не его она история, вот не его.

Я молчала. Никаких вопросов больше задавать не стала, потому что это было откровенно не моим делом, даже неловкость почувствовала. Вот зачем влезла со своими расспросами?

– А работает он много, – продолжила Антонина Михайловна куда веселее. И даже добавила с определённой гордостью: – Ремонтами занимается. К нему много обращаются, большие дома, богатые, ремонтирует.

– У него фирма по ремонту? – уточнила я.

Антонина Михайловна пожала плечами.

– Да я не знаю, как называется. Федя сам начинал с плиточника да электрика. У нашего соседа через два дома по улице, бригада была строительная, вот он Федю после армии к себе и взял. Давно это было. Всему с самого начала научил. А когда Степан-то с семьёй на море жить уехал, тут всё продал, Феде всё своё беспокойное хозяйство и оставил. Небольшое оно было в то время, человек пять их в бригаде трудилось. Но Федя зубами вцепился в это дело, дома вообще не появлялся, буквально на объектах жил. Сам и работал, и руководил, и клиентов искал. И как-то потихоньку, потихоньку дело у него и пошло. Работа, конечно, тяжёлая, беспокойная, но ему нравится. Да и опять же, переживал он тогда, – улыбнулась его мама. – Степан-то когда уехал, дочку с собой увёз, а Федя мой в неё влюблён был, ещё до армии. Насколько знаю, Юлька ему и письма писала, вроде как ждала. Но ничего у них, в конечном счёте, не склеилось. Молодые были. Уехала она с родителями, с Федей не осталась. – Антонина Михайловна руками развела. – Не везёт пока моему сыну в делах сердечных. Вот он на работе и пропадает.

– Он у вас хороший, – совершенно искренне заметила я. – Готов на помощь прийти в любой момент, это дорогого стоит, это ваша заслуга, Антонина Михайловна.

Та от моих слов просияла, но тут же смущённо отмахнулась.

– Брось ты, – сказала она, но не смогла промолчать, кивнула, подтверждая: – Сын у меня хороший. Любящий, уважительный. Я сейчас, Маш, как у Христа за пазухой живу. Даже пожаловаться не на что. И я и не жалуюсь. Вот внуков бы мне, парочку, – добавила она и тут же рассмеялась. – А то всё с цветами вожусь.

– Всё обязательно будет, – заверила я её.

Машина Фёдора подъехала к воротам, когда за окном уже начало темнеть. Стрелки часов на кухне показывали начало одиннадцатого, Антонина Михайловна уже успела отправиться спать, утомлённая дневной суетой, и за час до этого со вздохом посетовавшая мне, что, скорее всего, Федя сегодня из города не вернётся, и нужно отправляться спать.

– Утром, может, заедет, – сказала она. Я кивнула, но мне спать совсем не хотелось. И я осталась сидеть на кухне, у открытого окна, загороженного антимоскитной сеткой. Свет выключила и сидела, смотрела на темнеющее небо. На улице трещали цикады, где-то пел соловей, а за соседним забором время от времени гавкала собака. Гавкала негромко, кажется, от скуки. Но никто на её зов не отзывался, и от этого становилось ещё печальнее, мне, в том числе. На мои призывы тоже никто не спешил, и ни одна проблема не решалась. А потом вдруг за забором послышался звук двигателя, шум шин по гравию и мелькнул свет фар. Мелькнул и почти тут же погас. Фёдор приехал.

Я вдруг поняла, что растерялась и совершенно не знаю, что делать. Выйти ему навстречу или, наоборот, удалиться в свою комнату. Ведь он, наверняка, приехал уставший после долгого рабочего дня. А его работа, явно, не чета работе Славы, в кабинете с девяти до пяти Фёдор не сидит, подписывая бумаги.

Пока я раздумывала, как поступить, из своей комнаты показалась Антонина Михайловна, в халате и с распущенными по плечам волосами, она явно уже успела лечь.

– Федя приехал, – сказала она мне, а я кивнула.

Антонина Михайловна включила свет на кухне, и мы с ней вместе прищурились, она вздохнула.

– Машенька, ты покорми его, ужин в холодильнике.

Я вскочила, с готовностью кивнула. Хотелось быть полезной, хоть в чём-то.

– Конечно, Антонина Михайловна, вы отдыхайте.

Хозяйка дома благодарно улыбнулась и удалилась обратно в свою комнату, я услышала, как закрылась за ней дверь. А в следующую минуту хлопнула уже входная. На пороге появился Фёдор. Увидел меня и удивился.

– Ты чего не спишь?

Я лишь пожала плечами и глупо улыбнулась, потому что он разглядывал меня с непонятным удивлением и весельем. А ещё Фёдор держал в руках коробку с тортом. Протянул её мне, пока разувался. Сказал:

– Держи. Раз ты не спишь, устроим пир.

Не помню, когда я в последний раз ела торт. Слава подобных излишеств в холодильнике не приветствовал, на дни рождения обычно заказывался небольшой набор фирменных пирожных, обычно с суфле, по вкусу мужа, а я их не очень любила. А Слава не любил, когда я ела сладкое, сразу начинал говорить мне о лишнем весе и о том, что женщина должна контролировать свои аппетиты, во всём, чтобы не превратиться в нечто бесформенное и блеклое. А торт, обычный торт, из магазина, с кремовыми розами, я не ела тысячу лет. Разогрев для Фёдора ужин, и дождавшись, когда он выйдет к столу, умывшись и сменив футболку на чистую, я аккуратно сняла крышку и улыбнулась, увидев то, что и ожидала. Яркие кремовые цветы на ровной поверхности шоколадной глазури. Совсем, как в детстве.

Фёдор с аппетитом ел нажаренные мамой к ужину котлеты, салат, и на меня поглядывал.

– Хочешь красную розочку? – спросил он меня. А я тут же кивнула.

– Конечно.

Он рассмеялся, расслышав в моем голосе едва ли детский восторг. Я поставила на стол тарелки, разлила по чашкам чай, а потом взяла в руку большой нож. Я собиралась порезать торт, но вдруг снова подумала о том, что у меня в руке нож. Очень похожий на тот, который был на моей кухне, и который я несколько дней назад взяла и воткнула в диванную подушку рядом с головой мужа. Эта мысль обожгла меня всего на секунду, я на нож в своей руке посмотрела, в растерянности, не зная, что делать, и даже не заметила, что Фёдор в этот момент внимательно за мной наблюдает. Секунда, другая, и он сказал:

– Торт режь.

Я моргнула, опустила руку, и лезвие ножа спокойно прошло сквозь сочный бисквит. Ещё один разрез, и я положила на тарелку кусок торта. Придвинула её к Фёдору, а тот спокойно проговорил:

– Спасибо.

Я отрезала ещё кусок, с той самой красной розочкой и каплями джема по лепесткам. Перенесла кусочек на свою тарелку. Я была совершенно спокойна, меня отпустило также внезапно, как и накрыло непонятным чувством паники.

– Вкусно? – спросил меня Фёдор через пару минут. Он успел доесть котлеты и салат, и с довольным вздохом принялся за торт. Задержал на мне взгляд, когда я по-детски облизывала ложечку от крема. Задумалась о чём-то, наслаждалась тортом и вкусом шоколадного крема.

Я ему улыбнулась.

– Очень. Я давно не ела настоящий торт.

– Что значит, настоящий?

– С розами и из коробки. Мама раньше такой покупала на мой день рождения. А ещё был, помнишь, с маленькими цыплятами.

Федя улыбнулся.

– Помню.

– Слава считает, что это мещанство, – неожиданно добавила я. – Он всегда заказывал пирожные в одном из ресторанов, поштучно. Чтобы никто не ел много сладкого и жирного.

Федя невольно фыркнул, то ли возмущённо, то ли пренебрежительно.

– То-то я и смотрю, что ты кожа да кости.

Я нервно дёрнула плечом, мне не понравилось это замечание.

– Особого аппетита у меня не было.

– Есть надо всегда, – назидательно проговорил Федя, а я вдруг застыла, наблюдая за тем, как он облизывает ложку, совсем как я недавно. Оказывается, большой сильный мужчина тоже может так делать, и это завораживает. Это и смешно, и волнительно, и соблазняюще, а также безумно умилительно. – Есть надо, Маш, – продолжил он, не замечая моего прикованного к нему взгляда. – Даже через силу, по крайней мере, для того, чтобы в нужный момент суметь дать отпор. Вот была бы ты сильной, полной… полной настроя, в смысле, уже давно бы как дала своему благоверному в лоб!

– Он не мой благоверный, – проговорила я, заставляя себя отвернуться. А Фёдор соблаговолил махнуть рукой.

– Ну и чёрт с ним. Давай ещё по кусочку. Хочешь вишенку?

Часы показывали начало двенадцатого ночи, а мы сидели и ели торт. Разговаривали о чём-то несущественном, вспоминать о Славе мне категорически не хотелось, и Федя это уловил, и принялся рассказывать о своей работе, о новом проекте, о том, как трудно найти достойного, полного энтузиазма и идей дизайнера, а у него самого с фантазией достаточно туго. По крайней мере, в том аспекте, в котором клиенты хотят видеть современный интерьер своих домов.

– А я же прямолинейный чурбан, – рассказывал он под тортик. – Делать могу, пинка работникам дать могу, всё устроить и проконтролировать. А с фантазией у меня плохо. Причём, во всех областях.

– Это в каких? – посмеялась я.

– Зря смеёшься, – хмыкнул Фёдор невесело, но я была уверена, что притворяется. – Например, романтизма во мне нет ни на грош. Мне надо в лоб, как барану, говорить, чего женщина хочет. Федь, цветов хочу, подарок хочу, духи там, туфли. А женщины считают, что мужик обо всём сам должен догадаться, почувствовать, проникнуться и так далее. – Федя ткнул себя пальцем в лоб и ухмыльнулся. – А я здесь деревянный.

Я же протянула руку и указала на его грудь.

– Главное, чтобы здесь ты деревянным не был.

– Ну, это уже не мне судить. Мать вон переживает, жениться, говорит, пора, а мне, если честно, особо некогда. Ни по свиданиям ходить, ни по ресторанам. А где знакомиться? Не на стройке же.

– На то она и судьба, чтобы в нужный момент подвести тебя к нужному человеку, – проговорила я знакомые с детства слова, и тут же пояснила: – Так говорила моя мама.

Фёдор кивнул.

– Наверное, она права.

– Налить тебе ещё чаю? – предложила я.

Федя с готовностью кивнул.

– Давай.

Я поднялась, точнее, подскочила, как-то чересчур легко и радостно, словно окрылённая, давно не чувствовала себя такой спокойной, повернулась, чтобы взять с плиты чайник, на моих губах цвела улыбка, но в следующий момент я случайно смахнула рукой со стола свою чашку. Она слетела на пол и разбилась вдребезги, а я от этого звука замерла с чайником в руках, в ужасе глядя на осколки у своих ног.

– Чайник поставь, – прозвучал мужской голос совсем рядом со мной, а меня всю окатило ужасом, и дождалась того, что Фёдор буквально выхватил у меня из руки горячий чайник. А я тут же присела на корточки, и принялась судорожно собирать осколки. В висках билась паника, пальцы дрожали и не слушались.

– Я всё уберу, – забормотала я суетливо. – Прости, пожалуйста. Я уберу.

Я сгребала пальцами мелкие осколки, а Фёдор стоял надо мной и наблюдал. Я чувствовала, как он нависает надо мной, высокий, огромный, и давит, давит на меня… Федя присел рядом со мной на корточки и схватил меня за руки.

– Перестань, – сказал он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. – Маша, перестань, разожми кулаки, брось это. Ты порежешься. – Затем добавил в голос требовательных ноток: – Маша, брось, – и я разжала пальцы. Осколки чашки снова упали на пол. А я чуть слышно повторила:

– Прости, я не хотела.

– Что ты не хотела?

– Чашку… я случайно.

– Да черт с ней, – в сердцах, но негромко проговорил Федя. – Что у нас, чашек нет?

Меня вдруг накрыла слабость, я попыталась подняться, уперевшись рукой в пол, ноги не слушались, но я вдруг почувствовала, что меня подхватили под мышки и подняли. А затем вдруг обняли. Сильные руки сжали меня, я уткнулась лицом в широкую мужскую грудь и на мгновение затихла. Потом всхлипнула. А когда на мой затылок легла горячая, тяжёлая ладонь, и вовсе разревелась. А Фёдор обнимал меня, даже принялся убаюкивать. И повторял, будто перепугано:

– Не плачь. Ну, не плачь, Маш. – Потом вдруг пообещал: – Я куплю тебе пятнадцать чашек, можешь все побить.

У меня вырвался смешок сквозь слёзы. Затем ещё один.

– Съешь ещё тортика, – предложил Фёдор, видимо, не зная, что ещё мне посулить, чтобы я успокоилась. Но я качнула головой, отказываясь.

– Я объелась. – Я отстранилась от него, точнее, от его широкой геройской груди, стала вытирать мокрые от щёк слёзы, а Федя наблюдал за мной со всей серьёзностью во взгляде. Испытывающе и выразительно. Поинтересовался:

– Всё хорошо?

Я кивнула.

– Да. Извини.

– Да перестань ты извиняться. – Отступил от меня на шаг и признался на выдохе: – Знаешь, как я перепугался.

– Я тоже перепугалась, – согласилась я, но что-то мне подсказывало, что испугались мы по разным поводам. Я снова глянула на пол, и уже более спокойным тоном сказала: – Я сейчас подмету.

Фёдор вдруг рукой взял и отодвинул меня за свою спину. И заявил:

– Я сам. Иди отсюда. Порежешься ещё.

– Федя… – попыталась я возразить.

– Иди, – настойчиво повторил он. – Иди спать. Я сам всё уберу. Кыш.

Я отступила к двери, наблюдала, как он бестолково оглядывается.

– Принесу тебе веник и совок, – решила я, а в ответ на его выразительный взгляд, поспешила добавить: – И пойду спать.

Он согласно кивнул.

Не знаю, как прошла ночь у Фёдора, но я спала беспокойно. Мне снилась какая-то суета, беготня, волнения, в итоге, я проснулась усталая и без настроения. Но, как оказалось, проснулась позже обычного. Сходила умыться, привести себя в порядок, и после этого уже отправилась на кухню. Голос Фёдора, негромкий, но весьма выразительный, я услышала ещё в коридоре. Значит, сегодня он с утра раннего на работу не уехал. По всей видимости, Антонина Михайловна кормила сына завтраком, и они о чём-то негромко разговаривали. Точнее, негромко говорила Антонина Михайловна, а вот голос Фёдор, глухой и возмущённый, я слышала вполне отчётливо. Наверное, шёпотом он совсем разговаривать не умел, басовитые нотки брали своё. И я услышала его последнюю реплику, обращённую к матери, полную негодования:

– Я этого скота на кол посажу. Приеду и насажу, по самые гланды.

Я невольно остановилась, будто запнулась, и у меня вновь тревожно забилось сердце. Подскочило прямо к горлу, захотелось нервно сглотнуть, что я и сделала. Затем услышала голос Антонины Михайловны.

– Федя, он твой брат.

– Ага, от гнилой ветки.

– Ты не горячись. Тебе нельзя.

– Мама, я же уже не подросток. Давно научился себя в руках держать. Но Славка этого заслуживает… ублюдок.

– Федя!

– Молчу, молчу.

Я на мгновение зажмурилась, сделала глубокий вдох, выждала ещё пару секунд для верности, и, наконец, шагнула к дверям кухни. Заставила себя улыбнуться.

– Доброе утро.

Антонина Михайловна обернулась на мой голос и расцвела улыбкой, как-то чересчур воодушевлённо принялась мне улыбаться.

– Доброе утром, Машенька. Садись за стол, я кашу сварила. Будешь кашу?

Я благодарно кивнула, села за стол напротив Фёдора, рискнула посмотреть на него. Мой спаситель сурово хмурился, хорошее настроение этим утром его тоже, судя по всему, посетить забыло. Правда, он взглянул на меня и поинтересовался:

– Выспалась?

Я поспешила кивнуть.

– Вот и отлично, – сказал он. И следом сообщил: – Возьму тебя в город.

Мы с Антониной Михайловной непонимающе и тревожно переглянулись, а она у сына поинтересовалась:

– Зачем ей в город?

Фёдор кинул на мать снисходительный взгляд.

– Хотя бы для того, чтобы развеяться. Нельзя ей сидеть за высоким забором и крутить в голове всё раз за разом. Это неправильно.

Смысл в его словах определённо был, но, в то же время, я в очередной раз почувствовала тревогу. За высоким забором мне было куда спокойнее. Но Фёдор прав, не буду же я всю жизнь здесь отсиживаться? Мне нужно возвращаться к нормальной жизни, к той, которая была у меня до брака со Славой. Понятия не имею, как это сделать, я позабыла всё, что знала о той жизни, не понимала, с какого бока к процессу возвращения в социум мне подступить, но сделать это было нужно.

– А ты пока список покупок Маше напиши. Я пока делами занимаюсь, она по магазинам походит. – Он внимательно на меня посмотрел. – Да, Маш?

Я помедлила, после чего смело кивнула.

– Да, конечно. – Взглянула на его маму. – Я всё куплю, Антонина Михайловна, я умею.

– Я не сомневаюсь, что ты умеешь, – проговорила она, странно посмотрела на сына.

Вскоре после завтрака мы с Фёдором засобирались в город. Точнее, он сказал:

– Собирайся, – я в ответ кивнула, и осталась сидеть на веранде. Потому что у меня никаких сборов не предвиделось, все мои вещи, моя одежда и обувь, были на мне. Ни сумки, ни телефона, ни других личных вещей у меня не было. Антонина Михайловна вручила мне список необходимых покупок, затем попросила меня особо не усердствовать и больше времени уделить себе, чем покупке продуктов и бытовой химии.

– Я съезжу по одному делу, это займёт пару часов, потом вернусь за тобой, – сказал мне Фёдор уж в машине. Я кивнула. Старалась не смотреть на него в открытую, но исподтишка наблюдала за ним. За тем, как он сидит на водительском месте своей большой машины, как его большие руки лежат на руле, как он жуёт жвачку и время от времени поправляет тёмные очки на переносице. Он казался мне огромным, невероятно сильным человеком, производящим устрашающее впечатление. На тех, кто его не знал или знал очень плохо. Или специально сочинял всякие байки. Но я отлично помнила, как этот самый грозный, большой человек вчера обнимал меня, искренне испугавшись моего всплеска паники, и у меня при воспоминании о тех минутах, начинало щекотать где-то в районе живота. Приятно и неприятно одновременно.

– Держи, – сказал мне Фёдор, когда мы оказались в городе и остановились на стоянке огромного торгового центра, на первом этаже которого располагался продуктовый гипермаркет, а на верхних различные магазинчики и бутики. Фёдор достал из бардачка пухлое портмоне, изъял из кармашка банковскую карту и протянул её мне. Назвал пин-код. – Запомнила?

Я обстоятельно кивнула, в руке сжимала листок, на котором Антонина Михайловна написала мне список покупок. В другой руке я сжала банковскую карту и уже собралась выбираться из автомобиля, когда Фёдор неожиданно добавил:

– Маша, купи себе всё, что нужно.

Я растерянно моргнула.

– А что мне нужно?

Фёдор фыркнул, руками развёл.

– Я не знаю, что вам, женщинам, нужно? Но тебе определённо нужна одежда, какая-то обувь, что-то ещё. – Он смущённо нахмурился, сильно сдвинув брови. – Не заставляй меня всё это говорить. Ты лучше меня всё это знаешь.

Я разглядывала его суровую физиономию, затем взглянула на высившийся рядом торговый центр.

– Ты поэтому меня с собой взял? Чтобы я что-то купила?

– И поэтому тоже, – не стал он отрицать. – Ты же не можешь и дальше ходить в Иркиной футболке, в джинсах, которые тебе велики, и её старых кроссовках?

– У меня больше ничего нет.

– Так пусть будет. Займись покупками, это же приятно, да? Вы это любите.

Я всё ещё сидела на сидении в нерешительности. Молчала, но что-то сказать было нужно.

– Федя, ты слишком много для меня делаешь. Я как-нибудь всё решу, сама…

– Ну, вот когда решишь, тогда и будешь выпендриваться и отказываться.

– Я не выпендриваюсь, – обиделась я. А он возразил:

– Выпендриваешься. Делаешь вид, что всё сама решишь. А это не всегда возможно. И, вообще, я не понимаю, что ужасного в том, чтобы пойти и купить себе платье. Или туфли. – Фёдор неожиданно вздохнул. – В конце концов, мне нужно иногда тратиться на женщин. Говорят, это нормально. Так что, поддержи мой имидж. Можешь всем рассказывать, что это я тебя спонсирую.

Я поневоле улыбнулась.

– Если это доставит тебе удовольствие.

Федя со всей серьёзностью кивнул.

– Доставит. Без сомнения. А теперь отправляйся.

Я открыла дверь машины, выпрыгнула на асфальт, но, прежде чем, захлопнуть дверь и уйти, рискнула спросить:

– А ты куда поедешь?

У меня было какое-то предчувствие, не то чтобы нехорошее, но тревожащее. Я смотрела на Федю, встретила его взгляд, и пыталась что-то в его глазах разглядеть. Ответы. Но он поморщился досадливо, и от моего взгляда поспешил увернуться.

– По делам.

– Федя…

– Дверь закрой, – чётко разделяя слова, но без особой злости, скомандовал он, – и отправляйся за покупками. Через три часа встречаемся на этом же месте. Да?

Я набрала в грудь воздуха, кивнула, растянула губы в короткой улыбке и ответила:

– Да.