Глава 21

Вечером Мир не пришёл ночевать домой, не предупредил и не ответил на мой звонок. Промучившись несколько часов, с трудом уснула с рассветом, а утром… Утром начался настоящий ад… Мой ад, который, если выживу, не забуду никогда.

Просыпаюсь от стука во дворе, как будто сбивают гвоздями что-то деревянное. Выглядываю в окно, но площадь стройки не попадает в видимость с моего ракурса. Накидываю домашнее платье, спешу к двери, которая оказывается запертой. Дёргаю ручку, стучу, кричу, но не получаю ответа. Звоню Дамиру, Марату — ни тот, ни другой трубку не берут. Паника провоцирует тошноту, и я еле успеваю добежать до туалета, сгибаюсь над ним, а потом сползаю на колени.

Качаясь, возвращаюсь в спальню и набираю номер брата. «Недостаточно средств. Пополните баланс» — звучит безразличный голос, и я пытаюсь открыть онлайн-банк. Интернет отключён, пароль к вайфаю не подходит, Дамир игнорирует звонки, а стук за окном бьёт по вискам, вызывая новый прилив тошноты.

Я волнуюсь, что с Дамиром случилось что-нибудь плохое, раз он до сих пор не вышел на связь. Воображение рисует кровавые картинки, как Мир лежит в луже крови после разборок с залётными бандитами. Переживания высосали остатки сил, меня хватает только на то, чтобы упасть на кровать и, сквозь слёзы, пялиться на потолок. Щелчок замка застаёт в полуобморочном состоянии. Поворачивая голову к двери и вижу два расплывающихся силуэта. Это не Дамир. Это его бойцы.

Они молча заходят в комнату, поднимают с кровати и тащат в коридор, затем спускают по лестнице и через задний выход выволакивают на улицу. Это какой-то сон, бред. Этого не может быть.

Дамир развалился на возвышенности в массивном кресле, в ногах у него сидит довольная Вероника, а рядом стоит Марат и старательно отводит глаза. Самое ужасное, что меня подтаскивают к сооружению из брёвен и подвешивают за руки, заковав в кандалы.

— Мир?! Мир! Я не понимаю! — кричу, пытаясь повернуться к нему. — Мир! За что?!

От страха, шока, неверия слёзы высохли, а горло стянул парализующий комок. Мир сходит со своего постамента, подходит ко мне и бросает под ноги стопку фотографий. На них я вижу себя, прощающуюся в кафе с Колей, вчерашнего наглого парня и наш поцелуй. На них не видно, как я отталкивала его, как брезгливо вытирала губы, глядя на них можно сказать только одно — у нас роман.

— Мир… Послушай… Это всё неправда… Я не изменяла тебе… Я люблю только тебя…

Мои слова тонут в чернеющем взгляде с всполохами злости и ненависти. Он берёт протянутый кем-то кнут, а у меня немеет язык. Я с детства боюсь физической боли, я даже зубы лечу под наркозом, а тут… Мотаю головой, умоляюще смотрю на него, но не получаю в ответ понимания и прощения.

Свист кнута разрезает воздух и пронзительной болью вспарывает платье и кожу на спине. В глазах темнеет, ноги подкашиваются, и я повисаю на руках. Удар за ударом. Я слышу, как трескается и расползается кожа, в нос бьёт металлический запах крови, стекающий по ногам. Не знаю, на каком по счёту ударе теряю сознание, но прихожу в себя всё в том же положении, а Дамир жёстко трахает меня у всех на виду.

— Сука! Блядь! Шлюха! Твоё место в борделе, тварь! В комнате боли! Тебя будут сечь и трахать по десять мужиков в сутки!

Он вбивается в моё истерзанное тело, оттягивает волосы, и выплёвывает весь этот кошмар. Кончив, он разворачивает меня к себе, сплёвывает в лицо и отходит к Марату. Они о чём-то спорят, после чего Мир снова подходит ко мне.

— У тебя сутки убраться из города! — шипит, подняв голову за волосы. — Останешься здесь, проведёшь короткую, но насыщенную жизнь в борделе.

Он уходит, а его помощник распоряжается отвязать меня и отнести в машину. Викторию Марат отправляет за обувью и одеждой, а сам возвращается в дом и выходит оттуда с бутылкой воды. Меня мутит от боли, от неверия от ощущения своей беспомощности. С провалами сознания добираюсь висящей на руках до машины, расползаюсь животом по заднему сидению и пытаюсь удержаться хоть чуть-чуть в этой параллели. Боюсь закрыть глаза, и оказаться в том жутком месте, куда пообещал отправить меня Дамир.

— Зря ты встала на моей дороге, маленькая дрянь, — Вика льёт грязь медовым голосом, пихая в моё лицо пакет с одеждой. — Беги, сучка. Беги быстро, и не оборачивайся. Надеюсь, ублюдка ты потеряешь…

Может, она хочет ещё что-то сказать, но её отвлекает Марат, отгоняя от машины. Он отворачивает крышку на бутылке, подставляет горлышко к моим губам, но скованное болевым шоком горло не пропускает ни капли. Кашляю, захлёбываюсь, и всё-таки проваливаюсь в небытие.

Сознание возвращается вместе с рвотой. Хорошо, что я лежу на животе, а от тряски голова сползла с сидения вниз. Желчь попадает на пакет, валяющийся на полу, и я с трудом приподнимаю его. Как злая насмешка над моей жизнью, из чёрного пакета выпадают, выброшенные вчера, два теста. Сжимаю один в руке, подтягиваю к груди, второй пускай остаётся ему.

Марат останавливает машину, открывает заднюю дверь и вытягивает меня, сажая на землю в какой-то подворотне. Рядом плюхаются тапки, кофта и пять тысяч рублей.

— Этого хватит, чтобы купить билет и съебаться из города. Не делай глупости, девочка, не вмешивай в это брата, если хочешь когда-нибудь увидеть его в живых. У тебя осталось двадцать два часа. Стартуй.

Марат смотрит на сжатый мной кулак, где скрипит от натуги пластиковый тест, заляпанный моей кровью, и виднеются края двух полосок. Он окидывает меня тяжёлым взглядом, достаёт ещё две пятитысячные купюры и бросает их на колени.

— Должно хватить на аборт.

Высохшие перед поркой слёзы, прорывают плотину из страха, как будто кто-то вывернул вентиль на всю. Что у меня осталось? Вспоротое платье в крови, резиновые тапки с чужой ноги, грязная кофта, тоже не моя, пятнадцать тысяч рублей, изуродованная спина и исполосованное сердце. Ни паспорта, ни телефона, ни надежды на помощь. Друзей, родных впутывать нельзя, нужно самой выбираться из города.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Визг покрышек, запах плавленой резины и мусора от стоящего рядом контейнера. Теперь это моя жизнь.