Глава 22

— Батюшки! Доченька! Кто ж тебя так?

Ко мне нагибается старушка — божий одуванчик, и накидывает кофту, брошенную Маратом, на плечи. Я шиплю от боли, сжимая сильнее кулаки с тестом и купюрами. За то время, пока я сижу в пыли у мусорных контейнеров, это первый человек, который проявил сочувствие. Все остальные отводили глаза, а проходя мимо шептались, обсуждая мой внешний вид. Слишком много жестокости и безразличия за один день.

— Ща, миленькая. Ща. Скорую вызову, в полицию позвоню. Ща. Только до дому сбегаю, телефон у меня там.

— Не надо полицию, и скорую не надо, — хватаюсь за её руку, удерживая на месте. — Нельзя мне.

— Давай тогда, поднимайся. Ко мне пойдём.

Она старается подогнуться ко мне под руку, чтобы помочь встать, несмотря на свой маленький рост и сухенькую фигуру, искривлённую артрозом. Отстраняюсь от неё, цежу сквозь зубы воздух и, надев тапки, тащусь за ней к подъезду. В глазах темно от боли, и я считаю шаги, чтобы как-то отвлечься от трения одежды об кровавое месиво.

Думать, оплакивать, сожалеть нет сил. Сейчас одна цель — выжить и выбраться из города. Какой бы Дамир не был, но своё слово он держит всегда, а оказаться в комнате боли не входит в мои планы.

Мне везёт, бабулька живёт на первом этаже, и не приходиться мучительно подниматься по лестнице. Маленькая квартирка, пропахшая нафталином и валокордином, становиться местом кратковременной передышки, местом, где мне окажут помощь, маленькую, но такую необходимую сейчас.

— Меня баба Тоня зовут, — представляется бабушка, закрывая дверь. — Иди снимай эту грязь и ложись на диван. Надо раны обработать.

Из последних сил доползаю до дивана, с криком снимаю платье, пристывшее коркой к спине и, ослабев, падаю на живот, надеясь, что подо мной окажется не пол. Провалы помогают перенести промывку и обработку, а постоянные причитания и оханья не дают полностью отключиться.

— Поспи, доченька, — баба Тоня кладёт смоченное в травяном отваре полотенце на раны и гладит по голове. — Во сне боль переноситься легче, и ткани затягиваются лучше.

— Нельзя мне спать, баба Тоня. Я должна уехать из города до утра.

Как буду выбираться? Куда? Хватит ли сил? Сколько протяну? Столько вопросов и не одного ответа. Она пододвигает стул к дивану, садиться, покрякивая, и складывает руки замком на коленях. Из своего положения вижу только пергаментную кожу на кистях, испещрённую сеткой морщин, но точно знаю, что в глазах стоит жалость.

— Рассказывай. Будем вместе вытаскивать тебя из беды.

Невидимая рука бьёт по лопаткам, выбивая первые слова. Сначала сложно укладывать их в предложения и фразы, но потом из меня течёт поток, вырвавшийся из-за потребности с кем-нибудь поделиться. Говорю долго, в захлёб, заливаясь слезами, с самого начала. Как полюбила в пятнадцать лет, как увидела звериную натуру в семнадцать, как сбежала, стараясь забыть, как вернулась, столкнувшись с осознанием, что не забыла. Тяжелее всего было рассказывать о цепях, кнуте и обещании закрыть в борделе. Сердце по новой обливалось кровью, когда я вспоминала сегодняшний день. За что он так со мной? Почему не дал оправдаться? Почему не стал слушать? Неужели я для него так мало значила, что он так жестоко меня покарал?

Выговорившись, сдуваюсь и тихо плачу, поскуливая в нафталиновый плед. Баба Тоня молчит, тяжело дышит и, скорее всего, не знает, что сказать. Шок? Наверное. Жалость? Скорее всего.

— Так, доченька, лежи, — подскакивает бабулька. — Есть у меня идейка, только отойти нужно. Отдохни пока. Я скоро.

С резвостью кузнечика баба Тоня выскакивает в коридор, и я слышу хлопок двери, означающий, что меня оставили одну. Очередной провал в какую-то вязкую муть и кадры моего унижения. Свист плети, как наяву, треск распоротой кожи, запах и вкус крови. И чернота, подавляющая гневом и ненавистью. Чернота, которая совсем недавно нежила теплом и доставляла неземное удовольствие. Чернота, в которой хотелось купаться вечно. До сегодняшнего дня.

Голоса вырывают в реальность. Баба Тоня возвращается не одна. Старческий, мужской голос, нетерпеливо прорывающийся в комнату. Поворачиваю голову и вижу в проёме мужика с седой бородой лопатой, проталкивающего бабу Тоню вперёд. Он подходит, осторожно приподнимает полотенце и выдаёт очередь из мата.

— Ох… ты ж… Вот тварь… Говори, где найти этого сучёнка…Я ему полную жопу свинца натолкаю…

Это единственные, приличные слова, после отсева ругани, и они заползают теплом в растерзанную душу. От признательности снова наворачиваются слёзы. Откуда они берутся в таком количестве.

— Угомонись, Егор, — прикрикивает бабка. — В лесу будешь ружьём махать, а сейчас нужно думать, как Веронике помочь.

— Документы есть? — спрашивает сурово, пока баба Тоня меняет полотенце.

— Нет. Всё, что на мне и пятнадцать тысяч рублей на аборт.

Вот я и выговорила это слово, ещё не веря, но уже подбираясь маленькими шажками к сложному решения. Имею ли я право принести на свет его ребёнка? Не рожу ли я маленького монстра?

— Он, конечно, тварь, но малыш — божий дар. Ребёнок не виноват, что у него такой папаша, — с тоской произносит дед. — Слушай меня внимательно, дочка. Я сегодня возвращаюсь в своё лесничество, могу забрать тебя с собой. Окрепнешь, документы выправим, а потом сама решишь — остаться или податься куда-нибудь в другое место.

— Спасибо, дед Егор, — единственное, что могу выговорить, сражаясь с новым потоком слёз.

Моя благодарность безмерна. Эти два человечка, не имеющие достатка, подбитые старостью и болезнями, сделали для меня больше, чем кто-либо в моей жизни. И ведь я им совсем чужая. Найдёныш, подобранный с помойки.

С приходом ночи мы трогаемся в путь. Старый, но крепкий Уазик, пахнущий в салоне маслом и бензином, твёрдые, потёртые сидения, и надежда на будущее. Баба Тоня успевает сбегать в магазин, прикупить мне на отложенные копейки с пенсии немного одежды, собрать в дорогу еды, включая пирожки собственного приготовления, и надавать инструкции деду по лечению моей спины снабдив вонючей мазью и травяным отваром. Мои попытки дать старикам деньги, до сих пор сжатые в руке и влажные от пота, не увенчались успехом. Баба Тоня поджимает от обиды губы и называет меня дурёхой. Правда, на прощание пускает слезу, отпускает обиду и аккуратно обнимает.

— Береги себя, дочка. Я буду молиться за вас.

Дорогу переношу с трудом. Тошнота не проходит, мешая приёму пищи, спина воспалилась, вызывая желание сдохнуть. Дед постоянно останавливается, обрабатывает раны, меняет травяной компресс, а я в бреду от повышенной температуры, проваливаюсь в пропасть, не понимая, где нахожусь.

— Потерпи, дочка. Чуть-чуть осталось. Доедем, и я поставлю тебя на ноги. Ты у меня ещё будешь как козочка бегать.

Сквозь непрекращающуюся тряску, боль, толщь воды, доносится сочувствующий голос деда Егора, удерживающий всю дорогу меня на весу, в этом мире.