Глава 24

Дамир

— Милый. Мне нужно новое платье на субботний выход, — Виктория дует накаченные губы и трётся об меня кошкой, царапая наращенными ногтями грудь.

За три года она сделала полный апгрейд тела, залив силиконовую массу во все видимые и невидимые места. Больше стали губы, грудь, задница, ляжки. Больше стало Вики в моей жизни, что иногда бесило до чёртиков. С того дня я оставил её себе. Сначала она зрительно напоминала суку, предавшую меня, потом привык, успокоился, решил не пихать свой член в разные дырки. Да и времени не было менять баб. Все силы были брошены на подавление непрошенных гостей и завоевание областных районов.

— У тебя уже из гардероба наряды вываливаются, поищи что-нибудь там, — снимаю с себя её руки и открываю дверь шкафа. — Иди в свою комнату, мне нужно подготовиться к встрече.

— Дамирчик. Когда ты, наконец впустишь меня в свою кровать. Мы с тобой уже столько вместе, а ты приходишь только потрахаться и оставляешь меня одну.

— Никогда, — начинаю заводиться. — В моей спальне не будет посторонних баб, только жена.

Она обиженно закусывает губу, опускает глаза и уходит к себе. Знаю, что ей обидно, что она надеяться занять вакантное место, но этого не будет. Единственная, кого я мечтал видеть в этом качестве, предала меня, разодрав всё доверие к женскому полу в клочья. Все бабы суки, не умеющие держать ноги в сдвинутом состоянии. Все они продажные твари. Кто-то продаётся за еду и шмотки, кто-то за деньги и безбедную жизнь, кто-то падок на большой член, не в силах отказаться от дополнительного траха.

Жалел я о том, что выбросил Веронику? Иногда да, особенно ночами, когда приходилось засыпать в пустой кровати, а не торчать на разборках. Когда я увидел те фотографии, кровь залила глаза. Марат еле удержал меня ночью, чтобы я остыл и не убил маленькую потаскушку.

Если бы фото принёс кто-нибудь другой, я усомнился бы в их подлинности, но их принёс Марат, сказав, что лично видел, как они ворковали, целовались, а затем заперлись в туалете и не выходили оттуда пол часа. Поведение Вероники последнее время подтверждало его слова. Она стала избегать меня, отказывать в сексе, старалась притвориться спящей. Наверное, именно так ведут себя женщины при появлении любовника.

Вика сыграла в разоблачении главную роль. Она заметила голубков, позвонила Марату, предъявила неоспоримые доказательства.

Грудь рвало от боли. Хотелось убить, посадить на цепь, выбросить, наказать. Сердце склонялось к выбросу, просто выгнать из города и вычеркнуть из жизни, а положение и законы моего мира требовали убить, или отдать братве на раздирание по кругу. Я выбрал меньшее из зол. Прилюдно наказал и вышвырнул. Жестоко, но она знала на что шла, когда раздвигала ноги перед мудаком, отдавая то, что принадлежало мне.

Эта актриса невинно хлопала глазками, отказываясь признаваться в содеянном, пыталась врать и изворачиваться до конца. Взбесило до чёрных точек. Признайся, покайся, получи наказание и пиздуй из города. Нет же, сука! Надо отрицать, накалять ситуацию ещё больше. Повезло этой твари. Марат вступился, уговорил не запирать в борделе, в который я решил её поместить после лжи в глаза, а просто выбросить без денег, документов, помощи родных.

Он всё сделал сам. Увёз в город, пригрозил, стёр её присутствие в моей жизни. Пришлось разруливать с Максом, сказав, что сбежала, не оставив следов. Он приезжал, проверял, искал, поднял на ноги полицию. Бесполезно. Была Вероника Неверова, и нет такой.

Искать не пытался. Каждая мелкая шестёрка знала, что нужно делать, если она появиться в городе. Марат держал руку на пульсе, отслеживая обстановку. По его докладу Вероника просто испарилась. Её не видели на вокзале, она не садилась ни в поезд, ни в автобус, неопознанных трупов не находили. Было ощущение, что она вышла за границы города и подалась в лес, где и сгинула, как последняя тварь.

— Мир. Машины готовы, бойцы то же, — Марат входит в комнату, поправляя пиджак под котором чётко выпирает кобура.

С того дня он стал замкнутым. Мало разговаривает, не смотрит в глаза, не делиться личными проблемами. Тот день прочертил между нами жирную полосу, сведя общение к рабочим отношениям. В тот день я потерял любовь всей моей жизни, друга детства и закаменел сердцем. Во мне не осталось жалости, сердобольности, желания слышать. Теперь моё имя произносят одними губами, а власти города подгибают колени, находясь со мной в одном помещении.

— Через пять минут выхожу. Проверьте оружие. Осечек быть не должно.

Кручу в руке галстук, обдумывая, стоит ли одеть. Встреча должна быть деловой, но вот партнёры нечисты на руку. Неизвестно, чем закончатся переговоры по дележу территории. Отбрасываю галстук в сторону, решая не стягивать шею удавкой. Надеваю кобуру, пиджак, осматриваю спальню на предмет, всё ли взял, и спускаюсь вниз.

Ребята на взводе. Шутят, смеются, скрывая нервное состояние. Никто не знает, во что выльется стрелка. Обойдётся без стрельбы, или нет. Не обошлось.

Первым кладут Мамонта, проделав большую дыру между глаз. Переговоры даже не успевают начаться, как со всех сторон летят пули. Нас просто заманили в ловушку, надеясь перестрелять и занять город. Идиоты. Думали, я приеду полным составом. Услышав стрельбу, мои запасные шесть машин врываются на склады. Мне некогда отслеживать, кого задело, я нахожусь в центре заварушки и отстреливаюсь наравне со всеми. Здесь нет боса, помощников, подчинённых. В данный момент здесь все бойцы. Постепенно шум затихает, автоматные очереди с противоположной стороны замолкают. Пора подсчитывать урон, хоронить мёртвых и везти латать раненых.

— Марат! Марат, сукин сын!

Друг не отзывается, в вылезающих из укрытия парнях его не вижу. Холодный пот покрывает тело. Марат прошёл со мной огонь и воду, выходя из любого замеса без единой царапины.

— Он здесь! Ранен!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Иду на голос и вижу его в луже крови с простреленным в нескольких местах животом и грудью. На губах выступила кровавая пена, затягивающиеся стеклом глаза. Падаю на колени, пытаюсь зажать пульсирующие толчки крови.

— Мне уже не помочь, Мир, — хрипит друг. — Это к лучшему. Я устал носить в себе этот груз. Послушай. Вероника не изменяла тебе. Это твоя шмара устроила спектакль, подослала актёришку и… Я не хотел, но она меня шантажировала. У меня связь с мужчиной. Вика узнала. Я не хотел, чтобы узнал ты. Здесь не принято. Я предал тебя. Надеялся уговорить просто выгнать её. Я не знал, что ты её накажешь. Прости. Вероника была беременная. Ждала от тебя ребёнка. Я не знал. Я бы никогда… Понял, когда выбрасывал из машины, но было поздно. Ты уже изуродовал её.

— Нет! Это неправда! Ты лжёшь! — моё сердце лупит по грудной клетке, в глазах темно, в глотке стоит горечь.

— Нет, Мир. Не лгу. В моей квартире, под кроватью, в чёрной коробке. Тест и адрес, где я её скинут. Прощай, Мир, и прости. Надеюсь, ты справи…

Взгляд Марата застывает, а кровь продолжает выбивать такт остановившегося сердца, заливая мои руки, покрывая толстым слоем содеянную ошибку. У меня шок, поэтому признание не до конца проникло под черепную коробку. Осмысление придёт позже, когда адреналин перестанет отравлять жидкость, бегущую по венам. Я так и сижу, держа бездыханное тело друга, предавшего меня. Шестерёнки со скрипом проворачиваются, прокручивая, как в замедленной съёмке каждый удар плетью, каждый толчок внутрь, уничтожающие нашу любовь. И ведь я поверил не ей, а им, вынес приговор, не выслушав, не дав шанса оправдаться, доказать свою невиновность, немедленно привёл в исполнение, подвергая риску и её и моего ребёнка, выбросил, как мусор, как использованную блядь, от которой уже нет толка на панели. А если бы я упёрся, не стал слушать Марата, отправил её в комнату боли?

Горечь прорывает заслоны мозга, кишки скручиваются в узел. Подаюсь вперёд, упираюсь на руки, и меня рвёт от осознания ситуации, от понимания, что я всё уничтожил собственными руками. Парни отходят подальше, боясь попасть под горячую руку, и в тоже время не решаясь оставить меня одного. Большинство из них видели, как я носился с Вероникой, знали, что я собирался сделать её своей женой, присутствовали при её наказании, которое оказалось насилием. Они догадываются, что твориться у меня внутри.