Глава 25

Дамир

— На квартиру к Марату, — командую, садясь на заднее сидение.

До сих пор не могу поверить в его слова. До конца не осознаю масштаб трагедии, устроенной под контролем зверя. Всю дорогу перед глазами стоит спина Вероники с ошмётками кожи, сползающими от каждого касания плетью. После такого сложно оправиться и жить дальше, особенно маленькой, нежной, наивной девочке, которой всегда была Ника. Вряд ли она смогла сохранить ребёнка. Вряд ли захотела оставить частичку от такого чудовища. Вряд ли сама осталась в живых.

Смотрю на свои руки, залитые кровью друга, а в мозгу шестерёнки проецируют кровь Вероники. Я сам убил её, любовь всей моей жизни, единственную женщину, с которой мечтал создать семью. Я сам, вот этими руками, уничтожил своего ребёнка, своё продолжение, частичку себя и любимой.

— Останьтесь в машине.

Мне нужно сделать это самому, без свидетелей. Мне нужно убедиться в словах Марата и принять правду, разрывающую в клочья окаменевшее сердце. Не пользуюсь лифтом, предпочитая делать каждый шаг, ведущий к аду, самостоятельно. До его признания мирился с жестокостью, оправдывая свои действия её предательством. Чем теперь оправдать? Как с этим жить? Как принять, что ты убил самое ценное в своей жизни.

Бронированная дверь, последняя преграда к доказательствам, отдающая ледяным холодом. Мягкий поворот ключа, небольшое давление на ручку, голоса из прошлого.

— Мир, дружище, мне не приятно говорить, но твоя Вероника оказалась обычной шалавой. Я сам прихерел, когда увидел, как она трахается с другим.

Марат раскладывает веером пахнущие свежей краской фотографии, где Ника нежно улыбается козлу Коле, обнимается с ним, касается плеча. Он влюблёнными глазами провожает её, представляя, как трахает, завалив на столике в кафе. Раздвигаю дрожащими пальцами стопку и натыкаюсь на смертника, держащего мою женщину за руку и похотливо смотрящего на неё. Лицо Вероники видно плохо, но не узнать её невозможно. Дата сегодняшняя, а время третьей пары в институте. Сминаю хрустящий глянец и гнев окончательно сносит разум. Он её целует, обхватив по-собственнически и присосавшись к губам.

— Я прошёл за ними к туалету и пол часа слушал их стоны и шлепки тел. Сложно поверить, что они там замывали пролитый кофе с рубашки.

Марат с сарказмом выплёвывает последние слова, разрезающие моё сердце на мелкие куски. В руке появляется стакан, до краёв наполненный виски, и я залпом вливаю обжигающую жидкость в горло.

— Убью тварь! — рычу, отправляя ещё порцию пойла внутрь.

— Не делай глупости, — Марат вцепляется в плечо, удерживая на месте. — Достаточно выбросить из города, пригрозить, оставить без денег и поддержки брата. Она ещё мелкая, глупая баба. Не бери на душу грех, убивая ребёнка.

Помещение погружено в ночной мрак, который хлещет по ушам свистом кнута, рассекающего воздух, стремящегося к заданной цели. Запах крови смешивается со слюной, и кажется она течёт по глотке, вызывая новый приступ тошноты. Сгибаюсь пополам и обдаю рвотной массой светлую стену. В темноте она стекает кровавыми потоками, сползая на пол и подбираясь к ботинкам. Это не может быть правдой. Марат просто так жестоко пошутил перед смертью.

Шаг за шагом я приближаюсь к ящику Пандоры, грозящему выплеснуть на меня все свои проклятия. Пару минут стою у кровати, не решаясь дотронуться до поганого прошлого. Голоса, крики, стоны боли кружат по комнате.

— Мир?! Мир! Я не понимаю! — растерянный крик напуганной девочки. — Мир! За что?! Мир… Послушай… Это всё неправда… Я не изменяла тебе… Я люблю только тебя…

Помню каждое её слово, каждый визг, каждый выдох, с трудом выбиваемый из истерзанного тела, моими, блядь, руками, которыми до этого ласкал её, мыл, кормил.

— Сука! Блядь! Шлюха! Твоё место в борделе, тварь! В комнате боли! Тебя будут сечь и трахать по десять мужиков в сутки!

Это не я. Это зверь. Я не мог так с ней поступить. Сука! Не ври самому себе! Твои руки уродовали её! Твоя гордыня привела к таким действиям! Твоё гнилое нутро убило их! С твоего языка слетали эти слова, вбивающие последние гвозди в крышку гроба!

— У тебя сутки убраться из города! Останешься здесь, проведёшь короткую, но насыщенную жизнь в борделе!

Лучше бы меня застрелили в то утро, пока я не добрался домой и не причинил столько боли Веронике. Лучше бы мой язык отсох, а руки покрылись струпьями. Лучше бы я сдох…

— Мир. Остынь. Ты достаточно её наказал. Какой бордель? Какая комната боли? Она не протянет там и месяца. Выброси её из города. Она и так получила сполна.

Шелест Марата, скребущий по черепу. Что же ты, друг, заварил такое дерьмо? Почему позволил моими же руками убить моё счастье? Как допустил такое жестокое наказание и изнасилование невинного человека?

Ладони обжигает об металлический ящик, покрытый толстым слоем пыли. Стою перед ним на коленях, судорожно ищу выход из этой западни. Его нет. За мной движущаяся стена, подталкивающая к доказательствам. По вискам стекает липкий пот, трясутся руки, когда я, наконец, отбрасываю крышку. Кусок пластика с побледневшими двумя полосками, последняя фотография Вероники, сделанная скорее всего из окна машины. Она сидит на земле рядом с мусорными контейнерами, там, где ей не место. Сгорбленная фигурка, потемневшее от крови платье, опухшее от слёз глаза, такой же пластик, сжатый в кулаке.

Мой крик, больше похожий на рёв смертельно раненого зверя. Вокруг всё в крови, в кусках кожи, в посиневших трупиках новорождённых. Схожу с ума, выдираю клочьями волосы. Что я натворил?!

Меня подхватывают с двух сторон и тащат в машину. Её тащили так же, а она искала спасение во мне. Бегала непонимающими глазками, не верила, что это наяву. Пол бутылки виски не притупляют боль, но пускают злость в нужное направление.

— Домой, — отдаю приказ, зная, что должен сделать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Виктория встречает меня в белье, накинув на шею отброшенный мной днём галстук. Медленно подхожу к ней, завязываю удавку на узел и резко дёргаю на себя. В глазах непонимание, всполохи страха, губы вытягиваются в кривой оскал.

— Хочешь пожёстче? — она принимает правила игры, не догадываясь, что игры кончились.

Натягиваю с силой конец галстука и начинаю идти на выход, заваливая дрянь на пол. Она хрипит, цепляется за тонкую полоску ткани, царапает ногтями шею. Не останавливаюсь, пересчитываю её спиной каждую ступеньку, выволакиваю во двор и кидаю бойцам.

— Развлекайтесь. По полной. Когда наиграетесь, отправьте в комнату боли по сниженной цене.

Она кричит, умоляет пощадить, но я её не слышу. Её визги перекрывает другой крик, другой голос, молящий о снисхождении. Кто-то вкладывает мне в руки калёный ящик Марата, и я уединяюсь в спальне, когда-то давно являющейся раем. Беру фотографию, переворачиваю задней стороной.

«Помни, как ты убил её» — фраза, написанной почерком Марата. Она относиться так же и ко мне. Достаю листок, разглаживаю замятые края.

Если ты его читаешь, то меня уже нет. Я всегда ценил нашу дружбу, но в тот день предал её. Мою душу сгубил страх, мерзкий, удушающий. Двадцать первый век, равноправие полов, признание однополых связей, но в нашей среде либерализм и толерантность не работают. Десять лет я скрывал свои связи, трахаясь по съёмным дырам с мужчинами. Никогда не думал, что меня кто-нибудь раскроет. Не повезло. Нарвался на Викторию. Это тварь сразу взяла меня в оборот. Постановочные кадры, заснятые в нужном ракурсе, твоя вспыльчивость, мои клятвенные слова.

Убивал, наказывал, пытал, а этого так и не смог себе простить. Её последний взгляд, потухший, наполненный болью. Её сжатый кулак, вцепившийся в тест с двумя полосками. Каждую ночь вижу этот день, слышу её стоны с заднего сидения автомобиля.

Мог остановить тебя, признаться, позаботиться о ней, но страх, мерзкий, липкий, выедающий. Прости, если сможешь. Сам себя простить не могу.

Оставляю адрес, где её бросил. Может выяснишь, что с ней потом произошло.