Глава 30

Напряжение от близкого нахождения Дамира не отпускает вторые сутки. Всё валится из рук, выстроенный годами распорядок летит к чертям. Кажется, козы стали меньше давать молока, куры нести мельче яйца, каша недостаточно проварилась, а тесто плохо поднялось.

Я чаще замираю перед большим зеркалом, всматриваясь в повзрослевшее лицо, в проступившую резкость на скулах и в насытившиеся болью глаза. Глаза не девочки, которую сломали, разбили вдребезги, не дали шанса выжить, глаза женщины, собравшей себя по крупицам, выковавшей характер, заштопавшей душу и тело. Правда, на спине стежки легли не ровно, но эта экспозиция сзади, её не видно.

За три года я смотрела всего два раза на свою спину, сначала втихаря, без Егора, как только встала с кровати после бредовой агонии, потом при Егоре, когда первая, тонкая кожа покрыла жуткие неровности, натягиваясь до блеска на уродливых уплотнениях, и каждый раз приходилось сглатывать комок тошноты, давящий на глотку.

Теперь я сканирую в отражение вид сзади каждое утро, напоминая, за что ненавижу его, заряжаясь злостью, чтобы противостоять, глядя в глаза, а не опуская трусливо взгляд в землю.

Дамир не появляется на нашей территории, не посягает на мою свободу, не пытается контактировать с Глебом, он просто кружит вокруг, накидывая удушливые петли и не давая расслабиться. Первым тревожным звоночком становятся яблоки, раскиданные в траве вдоль тропинки. Хавчик меняет направление, отклоняясь от привычного маршрута, ведущего на дойку, и с довольным храпом набрасывается на яблоко, хрустя мощными челюстями.

— Урод. У ребёнка будет несварение, — бурчу под нос, додаивая вторую козу и видя, что Хавчик до сих пор не оторвался от халявной еды.

Возвращаясь с ведром, задеваю боковым зрением яркое пятно на куче песка, и только собираюсь избавить двор от чужеродного предмета, как слышу счастливый писк Глеба.

— Мама! Мама! Машинка!

— Глеб. Это чужая машина. Её надо вернуть, — цепляю его за руку, удерживая на месте. И, первый раз сталкиваюсь с непослушанием сына. Первый раз вижу проклёвывающиеся ростки истерики. Терплю первое поражение.

Глеб выдёргивает ладошку и, спотыкаясь, бежит к красному грузовику, променяв меня на китайский хлам. Где-то мы промахнулись с дедом, считая, что можно безболезненно вырастить ребёнка на деревянных брусочках, лопатах и песочных куличиках из старых мисок. Глеб уверенно дал понять, что, как и всем детям, ему необходимы красочные пятна, делающие его детство насыщеннее.

От Дамировской заманушки оторвать сына невозможно. Он катает его, засыпает в кузов песок, брынчит губами. Откуда эти знания в нём? В городок выезжали последний раз, когда Глебу было восемь месяцев, всё остальное время провели в лесу.

Егор пытается отвлечь внука, зовёт колоть дрова, в результате, бурча, уходит один и машет зло топором. Дамир стоит костью в горле не только у меня. Дед уже пять дней не выходит в лес, боясь оставить нас одних, хотя ситуация с браконьерами и любителями пожечь костры остаётся напряжённой.

— Ник. Мне придётся завтра уйти на пару дней, — мнётся за ужином Егор, сурово посматривая на машину, гордо стоящую посреди кухни. Она перемещается вместе с Глебом. Только так можно заставить его поесть.

— Я справлюсь, — давлюсь улыбкой вместе с картошкой, которая от напряжения с трудом проползает в горло. Два дня. Продержаться всего два дня.

Ложусь спать и упираюсь взглядом в ненавистный грузовик. Глеб притащил его и сюда, заняв коврик Хавчика, который предпочёл остаться на улице, сканируя голодной мордой волшебную тропинку, на которой по ночам появляются яблоки. Не был бы волшебником Дамир, можно было посмеяться, но сейчас у меня эта ситуация вызывает только раздражение и злость. Отворачиваюсь к стене и насильно заставляю организм заснуть, чтобы проснуться и провести предстоящих два дня на взводе и трусясь, как заяц.

Егор уходит под утро, не издав ни одного звука, а у меня начинается день сурка, разбавленный новыми сюрпризами. На крыльце нахожу коробку с набором средств для ухода за кожей, и ностальгия лупит по рецепторам, вбивая в нос цветочно-сладкий аромат. В прошлом я пользовалась именно этой маркой, до того, как…

Переламываю своё хочу, отношу коробку за кусты, обозначающие нашу границу, и с высоко поднятой головой иду в сарай заняться дойкой. Судя потому, что Хавчик ползает на передних коленях вдоль тропинки, волшебник позаботился и о нём. Китайский мусор на участке не наблюдаю и спокойно закрываю за собой дверь.

Свой очередной подарок Глеб находит в куче песка, откапав во время игры. Легковая машинка с открывающимися дверцами и багажником привела сына в пузырящийся, слюнявый восторг. Даже не делаю попыток избавить его от этого восторга, ухожу в дом, махнув рукой.

Готовка немного отвлекает от неприятных мыслей, и я кручусь, поглядывая периодически в окно за сыном. Суп даётся без потрясений, а на котлетах застываю от парализующего страха. Рядом с Глебом сидит на корточках Дамир. Они о чём-то тихо разговаривают, катают по куче ещё несколько машин, откопанных или принесённых. Глеб открыто улыбается, не сторониться не бежит ко мне, а меня это задевает. Как быстро сын променял моё общество на постороннего человека. Продался за пару машин. Я понимаю, что он ещё малыш, но обида от понимания не меньше.

Хавчик крутиться там же, выпрашивая десерт. Если я ассоциируюсь у лосёнка с раздачей молока, то Дамир становиться центром притяжения со сладкими вкусняшками.

— Что ты здесь делаешь? — выхожу на крыльцо, держа в руке незаменимое ружьё. — Я просила оставить нас в покое.

— Визит вежливости, — отвечает нахал, не отрываясь от игры. — Зашёл по-соседски.

— А где твои шакалы? Прячутся по кустам? — спускаюсь со ступеней, осматривая периметр.

— Я один, Вероника, — он поднимается и делает шаг ко мне. — Для завоевания моей женщины шакалы мне не нужны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Стой на месте! — приказываю, поднимая оружие. — Буду стрелять!

— Стреляй, если хочешь меня остановить, — приближается вплотную и упирается животом в ствол. — Потому- что я не отступлюсь. Буду участвовать в твоей жизни и судьбе сына.