Глава 31

— Уйди Дамир. По-хорошему уйди.

Мои руки трясёт и покалывает от тока, перетекающего по стволу от его крепкого тела. Курок накалился и обжигает, как только касаюсь его пальцем. Смогу ли я сейчас выстрелить? Вряд ли. Моё состояние сложно определить как страх, это что-то другое. Обида? Да. Злость? Похоже. Болезненная тяга? Немного. Что-то из прошлого щекочет слабым теплом. Не с того дня. Значительно раньше. Скорее всего со времени зелёных коленок, когда мой Мир также играл со мной.

— Я не уйду, — его голос сел на пару тонов, задевая хрипотой. — Тебе не следует меня бояться, Вероника. Я только хочу познакомиться с сыном.

— Ошибаешься. Я не боюсь тебя. Вероника боялась, а я нет, — отталкиваюсь, перенося вес на другую ногу, делая шаг назад, лишая возможности дотронуться до меня. — Обидишь моего сына — убью не задумываясь.

Оставляю Дамира с Глебом и возвращаюсь в дом. Не верю, что он может причинить боль сыну, или украсть его у меня. Какое бы чудовище не был Дамир, в отношении детей у него пунктик. Даже его зверь не способен обидеть дитя.

Закончив приготовление еды, зову Глеба обедать, и какого моё удивление, когда он заходит, держась за руку Дамира. Сейчас особенно видно их сходство. Те же глаза с тонущей темнотой, те же губы, упрямо сжатые в готовности встретить противостояние, тот же волевой подбородок, задранный вверх. Как быстро Глеб его подпустил, сдружился, доверился.

— Покормишь, хозяйка? — он, как у себя дома, проходит и садиться за стол. — Задолбался консервы жрать.

Молчу и нарываюсь на взгляд сына, полный упрёка. Серьёзно? Мой двухлетний клоп упрекает меня в отсутствии радушия? Становиться ещё обиднее, что за пару часов общения в песочной куче Дамир расположил к себе ребёнка. О чём говорить? У Егора всегда много работы. Вот так посидеть, поиграть с мальчиком времени нет. То дрова заготавливает, то крышу латает, то клетки новые мастерит, то в лесу порядок наводит. Глебу не хватает мужского внимания, вот он и тянется к первому встречному.

Пока анализирую сложившуюся ситуацию, Дамир оказывается сидящим за столом и с интересом за мной наблюдает. Мне приходиться достать третью тарелку и кормить человека, которого здесь не должно быть. Скандалить при сыне не хочу, не надо, чтобы он видел истеричную мать.

Глеб что-то шепчет Дамиру, тот ему отвечает в той же манере — тихо, на ушко, и постоянно пожирает меня глазами. Прям, примерная семья, чтоб её… Кусок не лезет в горло, наворачиваются непрошенные слёзы. Мне срочно нужно вспомнить свою ненависть и злость. Выхожу из-за стола и бросаюсь в спальню, дёргаю вверх футболку и приближаюсь к зеркалу. Смотри Ника на эти рубцы! Смотри и не забывай по чьей вине ты чуть не сдохла!

Шумный выдох отвлекает от созерцания бордовой сетки, и я смещаю внимание на дверной проём. Дамир цепляется за косяк, раздувает ноздри и смотрит сквозь меня на отражение, заливая клубящейся чернотой всё помещение. Не могу видеть это выражение лица. В нём слишком много неправильных эмоций. Страх, растерянность, боль, гнев. Сталкиваясь, они искажают картинку, превращают идеальные черты в перекошенную маску.

Отворачиваюсь, пытаюсь натянуть трикотаж, скрыть свою уязвимость, своё уродство. Замираю, почувствовав горячее дыхание совсем рядом, дёргаюсь от робкого касания к коже. Чувствительность на спине намного снизилась, но это прикосновение обжигает до самого нутра, выворачивает наизнанку, вскрывает старые нарывы.

Пальцы сменяются влажными губами, приводя меня в полное смятение. Он проходит по шрамам, невесомо оставляя поцелуи, спускается ниже, встаёт на колени. Разворачиваюсь, и он зарывается лицом вниз живота, обнимая мои ноги, а я… Я прижимаю руки к груди, не понимая, что со всем этим делать.

— Прости, Вероника, умоляю. Прости, — надрывно шепчет Дамир, втираясь сильнее. — Мудаком последним был, сам не знаю, что на меня нашло. Хотя знаю. Кровь гнилая, заливающая разум от капли ревности. Руки готов себе отрубить, кожу заживо содрать, только чтобы тебе легче стало. Прости. Землю жрать буду, ползать перед тобой всю жизнь, только дай шанс.

Его стенания прерывает далёкий выстрел, один, второй, сливающиеся в сплошной гул, раскатами прошедший по верхушкам сосен, и от нехорошего предчувствия в груди печёт, режет.

— Егор, — выдыхаю, ощущая поток паники, затапливающей, заставляющей захлёбываться. — Что-то с Егором.

Дамир весь подбирается, включает охранный режим. Этого у него не отнять. В такой момент он договаривается со зверем моментально. Нежный, потерянный мужчина превращается в опасного хищника с капающей от нетерпения слюной.

— Сидите здесь! Никуда не выходите! — командует, вылетая на крыльцо и спотыкаясь об Хавчика. — И этого гурмана забери в дом!

Четыре, пять, десять. Стрелки часов медленно ползут по кругу, отсчитывая час за часом. За окном непроглядная темь, ночные крики обалдевших от запаха хвои животных, тяжёлые облака, жалобно жмущиеся к земле. Только дождя для полной задницы не хватает. Стоит об этом подумать, и небо прорезает молния, сопровождая своё появление протяжным громом, накрывающим испуганную тишину. На пике световой вспышке замечаю тени, скользящие по двору в сторону дома. Не задумывая, бегу открывать дверь и ловлю ввалившихся мужчин.

Везде кровь, на руках и лице Дамира, на одежде Егора, повисшего без сознания на Захратове. Капающая, стекающая, пропитывающая собой всё, кровь, и паника, такая вязкая, горькая, безнадёжная.

— Вот твой шанс Дамир. Верни мне деда.