Глава 32

Дамир

— Вот твой шанс Дамир. Верни мне деда.

Её обречённый голос крутится в голове, не оставляя сомнений, что я должен сделать. Задержать на этом свете старика с двумя огнестрельными ранениями, пробившими грудную клетку, из области фантастики, но это мой единственный шанс на прощение и возможность вернуть Веронику. Не представляю, что делать, но Ника ждёт чуда, поэтому отгораживаюсь от сопливых чувств и начинаю действовать.

Кладу Деда на стол, сбросив всё лишнее, срезаю с него одежду и тщательно просматриваю места входа пуль. Повезло, что стреляли из мелкокалиберного, видно пошли на птицу или кабана. Решили бы поохотиться на лося, или медведя, Егор сейчас здесь не лежал.

От первой дыры опасности мало, прошла высоко и на вылет, не задев жизненно важных органов, насколько я помню анатомию, но кровь требуется остановить, и лучший способ прижечь, пока дед без сознания.

— Тёплую воду, чистые тряпки и накали нож, — приказываю, выбивая её из шокового состояния. — Шевелись, Вероника!

Прощупываю второе ранение и выдыхаю. Пуля не глубоко, застряла в кости, что также даёт надежду на чудо. Главное, её нужно вытащить, а потом всё в руках Господа и, надеюсь, в силе духа Егора.

Дальше всё сливается в сплошной пиздец. Кровь, оглушающе капающая со стола на пол, дрожь в руках, ковыряющихся ножом в груди, тошнотворный запах горелой плоти от соприкосновения калёного железа с кожей и долгие часы ожидания, борьбы с жаром, с начавшимся воспалением, с глубокими, почти бездыханными провалами в сознании.

В ход шло всё, что удалось найти в припасах деда. Антибиотики, глюкоза, аспирин, спирт, барсучий жир — на всякий случай. И после каждого лекарства я ждал чуда, ждал, что Вероника падёт в мои объятия.

Дед держался, цеплялся на последнем вдохе за кромку, и вытягивал себя, балансируя на грани. Сильный, сука, мужик. Дай бог всем такое здоровье.

Можно было вызвать службу спасения, медиков, но сначала боялись, что до больницы не довезут, а потом вроде как сами справлялись. Да и шумиху поднимать вокруг этого происшествия не хотелось, так как на охоту отправились мои бойцы. Приказ был один — найти, ликвидировать, скрыть следы. Я был уверен, что охеревших от своей безнаказанности браконьеров больше никогда не найдут, разве что голодные звери попытаются откопать жратву из земли.

Дед очнулся на шестой, или седьмой день и первые его слова были: «Лучше бы ты оставил меня в лесу». Если бы не усталость, возможно я бы охренел, а так просто махнул рукой и влил в него какой-то отвар, приготовленный Вероникой. Чего только мы не вливали в него за эти дни. Неразборчивость в травах, незнание сочетания лекарственных средств. Действовали по принципу — хуже не будет. Дед весь пропах травой и пенициллином, при чём как с наружи, так и внутри. Кажется, этот запах никогда не выветрится из дома.

С того дня я немного расслабляюсь. Кратковременные бодрствования деда вселяют окончательную надежду, а задумчивые взгляды Вероники говорят, что она серьёзно обдумывает наши шаги к примирению. Я ничего ей не говорю, не лезу, не настаиваю. Она должна прийти к этому решению сама.

— Дамир. Тебе нужно поесть, — устало говорит Вероника, заглядывая в комнату Егора.

— Сейчас закончу и подойду. Помоги мне, — деда обтёр, остаётся только сменить бельё, с чем быстро справляется Ника, пока я держу истощённое тело Егора на руках.

За эти дни у меня находиться время подумать, в том числе и об отношениях между мной и дедом. Друзьями, конечно, мы не станем, но уважение, восхищение силой воли, благодарность за спасение Вероники, с моей стороны безграничны. Таких людей, практически, не осталось, всё погрязло во лжи, зависти, ненависти, ценнее денег только собственная жизнь, а что до чужой, да пропади она пропадом.

Глеб притих, ковыряясь в картошке и дуя губы, что я опять не смогу поиграть с ним в песочной куче, а я улыбаюсь, хрустя прошлогодней квашенной капустой и картофелем к кожуре. Простая еда становиться вкуснее ресторанных изысков рядом с ними, с моей семьёй.

— Поиграй с Глебом. Удели внимание сыну. Он скучает, — шепчет Вероника, когда я помогаю убрать со стола.

В груди ёкает от удовольствия. Охренеть! Удели внимание сыну! Она сказала то, что я не надеялся услышать ещё долгое время.

— А как же Егор? Вдруг он проснётся? — озвучиваю своё беспокойство.

— Если сама не справлюсь, позову тебя. Идите. Глеб будет рад.

Глеб действительно рад. Эмоции брызжут слюнями, повышением голоса и не останавливающейся речью. Всё в захлёб, каждое движение, каждый взгляд, каждое слово. Из него прёт энергия в таком количестве, что хватит на приличного размера генератор. Не устаю смотреть на него с гордостью и мужским чувством удовлетворения. Мой сын. Моя частица. Сделаю всё, чтобы ему не пришлось касаться грязи, в которой живу я.