Глава 33

Настороженно наблюдая, как Дамир ухаживает за Егором. Что это? Марш-бросок к цели, где призом должна стать я? Возвращение Мира, умеющего заботиться об окружающих? Тонкая игра, стремящаяся запутать, выбить почву, запудрить мозги?

— Ника. Приготовь чистое бельё, попарю деда в баньке, — кричит Дамир, забегая в избу и занося с собой вкус дымка, разогретой смолы и горячих камней.

— Не рано? Только в себя начал приходить, — взволнованно спрашиваю, косясь на дверь в комнату Егора.

— От него воняет, как от бомжа, спящего на складе с пенициллином. Пора приводить деда в порядок, да и банька никогда лишней не будет, — отмахивается от моих переживаний и идёт к деду. — Вставай Егор. Пора кости парить.

Дед бубнит, ругается, костерит Дамира на чём свет стоит, но тому, кажется, по барабану. Через минуту выходит из комнаты, таща Егора на себе, не обращая внимания на прилетающий мат.

- Не ворчи, дед, сиди спокойно. Когда ещё на короле приступного мира поездишь, — ржёт Дамир, и у меня, невольно, расползается улыбка от невозмутимости Дамира.

Бедный Егор, не мог себе представить такого даже в страшном сне. Ничего. Главное, вытащили, вырвали из лап костлявой. Осталось дело за малым — подлечить и поставить на ноги.

— Мама. И я в баню, — дёргает Глеб за рукав. Он последнее время не отходит от отца, бегает за ним по пятам, не засыпает, пока тот не расскажет сказку. Эти два близнеца из ларца не оставляют мне выбора. Куда бы я не отправилась, в какую сторону не повернула, любая дорожка ведёт в дом Дамира, туда, где меня унизили, раздавили, сломали. Сглатываю вязкую слюну воспоминаний.

— Нет, сынок. Сначала дедушка. Пойдём, поможешь мне перестелить постель и прибраться в комнате.

Пока Дамир парит Егора, мы успеваем протереть пыль, помыть полы, перестелить кровать и приготовить закуску под самогон, который заменил собой лекарства, вливаемые без контроля. Жар и воспаление не возвращались уже два дня, а слабость истребляем сто граммами и сытной едой. Каким-то чудом на крыльце появляется каждое утро пакет с продуктами, поэтому рацион стал разнообразнее. В нём появились фрукты, рыба, говядина, дорогие сыры, деликатесы, которые должны поставить Егора на ноги.

— Принимай деда, Вероника, — вваливается в дом Дамир, взвалив на горбину Егора.

Дед злиться, но по нему видно, что банькой остался доволен, и злость в данный момент для приличия, чтобы не сдавать позиции. Ему тяжело даётся слабость, особенно на глазах человека, которого он ненавидел последние три года. Сложно переносить помощь и заботу от врага, обидевшего дочь и приехавшего её забрать.

— Давай дед, за здоровье, — Дамир наливает по пол стакана крепкого пойла, стукается стаканом о стакан и опрокидывает в себя, морщась. — Теперь хоть на человека стал похож, а не на труп. Бороду только нужно подрезать.

— Не дождёшься, — ворчит Егор, закусывая горечь. — Я ещё тебя, бандитская рожа, переживу. Уродов нашли?

— Нет их больше, — Дамир коситься на меня, считывая реакцию на его слова, а я сдерживаю довольный вздох, получая извращённое удовольствие от знания, что их наказали. Жестоко. Да. Жизнь, вообще, жестокая штука.

— Добро, — Егор наливает себе ещё сто грамм и, заглотив, громко нюхает рукав. — Пусть земля им будет пухом.

— Ник. Убери пузырь. Деду достаточно, — Дамир хватает бутылку, не давая Егору налить ещё. — Это лекарство, а не способ нажраться.

— Будешь ещё выпитые стаканы считать, щенок?! — бахает по столу кулаком Егор.

— Буду, — не повышая тона, говорит Дамир. — И количество выпитого, и количество съеденного, и время сна, и сколько в туалет ходишь. Я буду всё считать, пока не подниму тебя на ноги. Сейчас я твоя нянька, сиделка и волшебный пендаль. Ника. Налей деду суп, и мяса побольше, пока его не развезло.

Дальше они едят молча, активно звякая ложками по тарелке. Глеб старается копировать отца, хмурит брови и раздувает ноздри, набирая побольше супа в ложку, дуя на пышущую паром жижу, как папа. Смотрю на них, и в душе тепло, спокойно, чувствую равновесие на пустом месте, которого до этого приходилось достигать постоянным, изматывающим трудом.

Вечером Дамир снова подтапливает баню для меня и сына. Пар забивается в ноздри, печёт лёгкие, и хочется скорее выбраться на свежий воздух, ровно до тех пор, пока Дамир не входит в парилку. Он мылит Глеба, споласкивает его прохладной водой и отправляет в дом, замотав в мой халат, обещая скоро прийти и рассказать новую сказку. Как только мы остаёмся одни, стены сжимаются до размера маленькой кабинки, кислород сгорает, не оставляя шансов дышать.

— Я помою тебя, — шепчет, стягивая с меня простыню и пресекая любые попытки отстраниться. Окунает мочалку в ведро, наливает большое количество геля и сжимает её в руке, выдавливая пену, падающую большими хлопьями на пол.

Его движения медленные, тягучие, обволакивающие, напоминающие о прошлых временах, когда он заботился обо мне, когда его интимные касания заканчивались бурным сексом. Дамир ведёт по шее, ключице, обводит грудь, спускается ниже, одновременно порхая губами по спине, зарождая странное, непонятное чувство, неправильный коктейль из страха, желания и томления. Я, как будто, расплавляюсь, вытекая за пределы тела, захлёбываюсь от набегающих волн, раскаляющих кровь. Моё дыхание рвано колышет воздух, ноги раздвигаются сами собой, приветствуя игру пальцев, давно упустивших мочалку на пол. Она так и валяется у меня в ногах, издавая чавкающий звук, когда я задеваю её стопой.

В ягодицы упирается твёрдый член, подёргиваясь от трения о кожу, а меня ослепляют вспышками картины прошлого. Цепи, тянущиеся от кистей к грубым брёвнам, кандалы, царапающие ледяной жёсткостью кожу, ухмыляющиеся рожи, облизывающиеся и ждущие команду фас, и такой же твёрдый член, рвущий не только плоть, но и веру, любовь, жизнь.

Дёргаюсь на грани истерики, хриплю, хочу упасть, отползти, спрятаться, испариться. Крепкие руки прижимают к груди, оплетают, держат, обездвиживают, парализуют.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Тихо малыш, тихо. Успокойся. Больше не трогаю. Всё, Вероника. Всё…

Он шепчет, прижимает, целует в волосы, гладит по плечам и не выпускает из плена, а я не справляюсь с потоком слёз и жалобно всхлипываю, переворачиваясь и зарываясь в него. Бьёт крупная дрожь, подгибаются колени, в голове поселяется пустота, и только звериная хватка удерживает моё тело навесу.

— Я снова приучу тебя к себе. Ты снова научишься любить меня. Я сделаю для этого всё, Вероника.