Глава 34

Дамир

Не смотря на трудности в уходе за дедом, мои дни, проведённые в лесу, одни из самых лучших в жизни. Всё понятно, впереди чёткая цель, никакой гонки за власть, деньги, положение. Всё просто — лес, изба, семья. Есть Егор, которого надо вытянуть, поставить на ноги, есть сын, для которого ещё нет слова «надо», есть только детская потребность в отце, есть Вероника, для которой здоровье деда главная разменная монета к прощению, а тяга Глеба — дополнительный толчок в мою сторону.

То, что Вероника оттаивает, теплеет, не дёргается от моего присутствия, видно невооружённым взглядом. Она спокойно разговаривает со мной на свободные темы, не зажимаясь и не стреляя молниями от злости. Моё нахождение в доме круглые сутки стало привычным, обыденным, как будто так было всегда. Она даже не спрашивает откуда берутся продукты каждое утро под дверью, просто берёт, раскладывает по полкам и готовит завтрак, обед, ужин. Знаю, что догадывается, но молчит, принимая как должное.

Польза от бойцов оказывается огромной. Расквитаться с обожравшимися отморозками, решившими, что за убийство лесника ничего не будет — он же старый, дремучий, бесхозный, никому не нужный, привезти лекарства, одноразовые простыни, средства гигиены, которые так необходимы с больным, находящемся длительное время в бредовой горячке стариком, поставлять свежие продукты, пока нет времени заниматься добычей пропитания. А главное, они делают всё незаметно, не попадаясь на глаза, не напрягая и не раздражая мою женщину и сына.

Каждый вечер, рассказывая сказки малышу, возвращаюсь в далёкое прошлое, в то время, когда мелкая Вероничка бездельничала последнее лето перед первым классом, а Макс купался во внимании девок, оставляя сестру на моё попечение. Как мало было тогда проблем, как легко они решались.

На Глеба не могу нарадоваться. Вот, кто принял меня всем сердцем несмотря на то, что я повёл себя как редкий козёл. Сын этого ещё не знает, но когда-нибудь я сам ему всё расскажу. Как избил любимую женщину, изуродовал спину, поверив близкому другу, как изнасиловал её при бойцах, унижая и втаптывая в грязь, как продолжал топтаться на протяжении трёх лет, трахая суку, приложившую руки к обману. Не буду от него скрывать ничего, пусть только немного подрастёт.

Малыш не упускает меня из вида, бегая за мной по пятам, подражая, копируя, перенимая мои привычки. Моя маленькая копия, моё большое счастье. И ведь я мог никогда не узнать о нём, умри Марат мгновенно. Так и жил бы в своей ненависти, окружённый тварями, плетущими свои интриги. Это из-за их сговора я уничтожил свою маленькую Вероничку, из-за них потерял три года жизни, из-за их подлости чуть не лишился ребёнка.

К Веронике тянет жутко, не смотря на усталость, отсутствие сна, круглосуточную борьбу за жизнь деда. Знаю, что не стоит спешить, не стоит мечтать о её теле, но яйцам всё равно. Они пухнут, разрываются от боли, иногда затмевают разум. Только ворчание деда способно снизить градус моего стояка, поэтому стараюсь проводить с ним больше времени. Вот только банный день срывает болты, разрушая по кирпичику стену самообладания.

Как можно держать себя в узде, когда тонкая, влажная простыня обволакивает стройное тело, когда каждый изгиб, каждая округлость будят сладкие воспоминания, когда приоткрытый, пухлый ротик жадно втягивает горячий воздух.

Быстро мою сына и отправляю в дом, трясясь от желания всего лишь дотронуться, почувствовать подушечками пальцев её тепло, ощутить губами всё, что сделал с её спиной. Делаю шаг, второй, стягиваю мокрую ткань, удерживаю взглядом.

— Я помою тебя, — шепчу, наливаю гель на губку и сдавливаю, сдерживая потребность впиться руками в неё, смять грудь, сжать ягодицы.

Ника замирает, колеблется, но поддаётся, сдаёт позиции, позволяет себя касаться. Тяну пенную дорожку от шеи, через ключицу, оставляю мазки под грудью, спускаясь ниже, туда, где всё пульсирует от моей близости. Губы мягко проходят по каждому рубцу, прося прощение, приклоняясь, умоляя принять.

Касаюсь пальцами центра сосредоточия, скольжу по огненным складочкам и окончательно отпуская тормоза, сгорая от нахлынувшего желания. Как-то сваливается полотенце, делая прикосновение острее, ярче, больнее, разливая по венам вскипающую кровь, сводя с ума от возбуждения. Не успеваю моргнуть, подумать, осмыслить, как уже трусь опухшим членом о сладкую попку, как насаживаю Нику на пальцы, как вот-вот переступлю запретную черту.

И тут она срывается, напрягается, начинает вырываться, кричать, а меня обдаёт ледяной волной понимания. Что же я, мудак, делаю? Нахрена коснулся её? Представляю, что Вероника сейчас видит, что вспоминает, через что проходит из-за меня.

— Тихо малыш, тихо. Успокойся. Больше не трогаю. Всё, Вероника. Всё…

Твержу, прижимаю, удерживаю на поверхности, не давая захлебнуться воспоминаниями. Притихает, разворачивается, обмякает, уткнувшись и рыдая в грудь, а я всё глажу по спине, голове, рукам, и шепчу, не останавливаясь не на секунду. Сдохну, но верну её доверие, яркие краски, любовь.

— Я снова приучу тебя к себе. Ты снова научишься любить меня. Я сделаю для этого всё, Вероника.