Глава 35

На протяжении двух дней после бани стараюсь не оставаться на едине с Дамиром. Страха по отношению к нему нет, есть беспокойство, настороженность, неловкость. Повела себя как истеричка, разрыдалась, раскисла. Где твоя злость, Ника, придающая сил? Где твой воинственный дух, наводящий ствол на Дамира и нажимающий курок? Где твоя воля к свободе, не позволяющая прогибаться под кем-либо?

С того самого дня пытаюсь разобраться в себе. Не хочу заниматься самообманом, бить в грудь и кричать, что он, сволочь, заставил меня. Сама плавилась от его касаний, сама дрожала от желания, сама открывалась для смелых ласк, сама хотела большего. Только что-то внутри не даёт забыть, отключиться, двигаться дальше. Возможно, страх маленькой Ники, что всё может повториться, или неуверенность взрослой Вероники, что в конечном результате свобода не сменится на золотую клетку, а бесправной игрушкой женщина быть не желает.

Дамир держит себя в руках, не напоминает, не провоцирует, не пытается навязать себя. Спасибо ему за это. Большие шаги сейчас не для меня. Мне бы с мелкими справиться, не сбить колени, не ободрать локти, не стесать пятки. Сколько придётся сделать таких шажков, чтобы научиться доверять, не бояться, любить.

Сердце уже оттаивает, но душа ведёт себя настороженно. Я всё вижу, всё замечаю, анализирую, ищу что-то хорошее или плохое, делаю выводы. Разве может плохой человек спасти жизнь другому, ухаживать за ним, заботиться? Значит, не умер в Дамире мой Мир. Заснул? Возможно. Потерялся? Скорее всего. Но с каждым днём Мир всё увереннее заполняет собой душевную оболочку, вымещает звериную жестокость, возвращает себя. Достаточно увидеть, как он смотрит на сына, сколько любви в его глазах, сколько жадности в общении с ним. Можно ли так притворяться, манипулировать, играть на чувствах? Можно ли так обманывать надежды ребёнка? Вряд ли.

Глеб всё больше склеивается с отцом. Предпочитает сидеть у него на коленях, вцепившись в пальцы, беспокоясь, когда лишается тактильности. В сердце ёкает от понимания, как ему не хватало отца, и как он привязался к нему. Страшно думать о плохом, но если это игра, если Дамир притворяется, Глебушке будет очень больно прощаться с детской мечтой.

— Нам следует поговорить, — садиться за стол Дамир, когда Егор и Глеб уже заснули. — Это важно, Вероника.

Я сажусь напротив, неспешно вытираю руки полотенцем, готовясь вернуться на два дня назад, напрягаюсь, складываю руки на груди, закрываясь, занимая оборону. Знала бы, что вернуться придётся намного позже.

— Это оставил Марат. Посмертно.

Он кладёт передо мной измятый, замусоленный листок и тест с бледными полосками, такой же, как был у меня. Подрагивающими пальцами раскрываю письмо и упираюсь в мужской, размашистый почерк, сдерживая дыхание.

Если ты его читаешь, то меня уже нет. Я всегда ценил нашу дружбу, но в тот день предал её. Мою душу сгубил страх, мерзкий, удушающий. Двадцать первый век, равноправие полов, признание однополых связей, но в нашей среде либерализм и толерантность не работают. Десять лет я скрывал свои связи, трахаясь по съёмным дырам с мужчинами. Никогда не думал, что меня кто-нибудь раскроет. Не повезло. Нарвался на Викторию. Это тварь сразу взяла меня в оборот. Постановочные кадры, заснятые в нужном ракурсе, твоя вспыльчивость, мои клятвенные слова.

Убивал, наказывал, пытал, а этого так и не смог себе простить. Её последний взгляд, потухший, наполненный болью. Её сжатый кулак, вцепившийся в тест с двумя полосками. Каждую ночь вижу этот день, слышу её стоны с заднего сидения автомобиля.

Мог остановить тебя, признаться, позаботиться о ней, но страх, мерзкий, липкий, выедающий. Прости, если сможешь. Сам себя простить не могу.

Оставляю адрес, где её бросил. Может выяснишь, что с ней потом произошло.

На бумагу капают крупные кляксы слёз, но я их не вижу, только слышу глухой звук. Меня здесь нет. Я там, где всё сломалось из-за какой-то женской ревности и мужской трусости. Почему нельзя было провернуть всё мягче, менее болезненно? Достаточно было вывезти меня за пределы области, припугнуть, даже ударить пару раз для лучшей понятливости, но так. За что? Какие цели преследовала Виктория? Неужели не подумала, что Дамир может меня убить? Как она решилась взять такой грех на душу, зная, что я жду ребёнка?

Лёгкие разрывает от нехватки воздуха, а грудь простреливает резкой болью. Электрические змеи расползаются по кровотоку, впиваясь в нервные окончания, заливая всё тело ноющими спазмами. Кажется, если не смогу сделать вдох, разорвёт на части.

— Дыши, малыш, дыши… — со дна вытягивают сильные руки и успокаивающий шёпот. — Всё кончилось. Там тебя нет. Это только воспоминания. Ты здесь, со мной, в безопасности.

Глоток кислорода царапает горло, расправляет лёгкие, сдавливая сердечную мышцу. Она противиться давлению, сопротивляется напору и разгоняет сердце до бешенного темпа. Удар, ещё, до потемнения в глазах, и очень хочется пить. Дамир, как будто читает мои мысли, протягивает к губам стакан воды и наклоняет его, заставляя открыть рот. Живительные, прохладные капли стекают по подбородку, соединяются в змейки, сползая по шее, впитываясь в горловину футболки. Прихожу немного в чувства и отстраняюсь от Мира.

— Что с ней?

Я не уточняю с кем. Я не в состоянии произнести её имя. Моя ненависть, лелеемая годами, поддерживаемая воспоминаниями, моментально переноситься с Дамира на неё.

— Она получила то, что готовила для тебя, — выплёвывает каждое слово Мир, сжимая кулаки, а я вспоминаю его угрозы.

— Сука! Блядь! Шлюха! Твоё место в борделе, тварь! В комнате боли! Тебя будут сечь и трахать по десять мужиков в сутки!

Передёргиваю плечами, представив, что было бы если Марат не уговорил Дамира выбросить меня из города. Эту тварь не жалко, ни капельки. Она пыталась отправить туда меня, зная о ребёнке. Она поставила в приоритет свою месть, лишив жизни маленькую Нику.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Надеюсь, она получит там сполна! — зло цежу, вытирая щёки от слёз, устало выдыхаю, сдуваясь, лишаясь последних сил. — Договорим потом. Сейчас мне нужно побыть одной.

Еле дохожу до двери, держа спину прямо, не показывая своё подавленное состояние, а в комнате ссутуливаюсь и падаю на кровать. Удивительно, но слёз больше нет, хотя душа нескончаемо ноет. В глазах поселяется мертвенная сухость, стеклянная темнота. Я пялюсь в потолок, но ничего не вижу, всё чёрное, словно залитое мазутом, и мерещится его запах. Достаточно одной искры, и всё вспыхнет, сжигая моё прошлое, мои воспоминания, мой путь к сегодняшней себе, и страшно от мысли, что пламя сожрёт моё настоящее, оставив выжженную пустыню вместо жизни. Да. Она не такая яркая, не такая безупречная, не такая насыщенная, но она моя.

Осознание простого факта, что надо спасать настоящее, освобождает все осязаемые чувства. В свете ночника проявляются неровности досок на потолке, покрытые морилкой брёвна стен, простая обстановка и самое главное — мой сынок, моя радость, моя надежда.