Глава 36

— Что ты пообещала ему за моё спасение, Ника?

Во взгляде Егора, пришпилившего меня к стулу, плещется суровость и негодование. За последнюю неделю он окреп и ходит по избе самостоятельно, опираясь для лучшего равновесия на костыль.

— Дать шанс, — не поднимаю на него глаза, зная и без этого, что мелькает на лице деда.

Как бы Дамир не старался, одобрение Егора он так и не получил, а угроза моего отъезда снижает шанс на нейтральные отношения до огромного минуса.

— А я всё думаю, чего эта бандитская рожа с такой самоуверенностью шиндарахается по моему дому? Я ему прямым текстом — пора освобождать помещение, а он ухмыляется. И что? Вернёшься в его змеюшник? — зло выплёвывает Егор, но одновременно со злостью в голосе проскальзывают панические нотки.

— Деда, ну что ты волнуешься раньше времени, — опускаюсь перед ним на пол и кладу голову на колени, как в детстве, когда мама начинала ругаться. Этот манёвр всегда работал, успокаивая обе стороны и переводя конфликт в телячьи нежности. — Я обещала дать шанс. На переезд согласия не давала.

— Эх, Ника-Ника. Долго, что ль умеючи, — ведёт рукой по волосам. — Глебушка ему в рот смотрит, Хавчик твой за ним по пятам ходит, даже козы скулят от удовольствия, когда он к ним с ведром заходит.

— Я кормлю их яблоками, поэтому они скулят от удовольствия, — кричит со двора в открытое окно Дамир, и я откашливаюсь, пряча улыбку.

— Вот видишь! Этот щенок подкупил даже коз! — трясёт сжатыми кулаками дед. — Обидишь мою внучку, застрелю!

— Не обижу, — влезает головой в створки Дамир. — Рядом со мной она в безопасности.

— Я видел её после «рядом со мной». Еле вытащил с того света.

Егор в очередной раз бьёт всех по больному, на что Дамир темнеет лицом, виновато смотря на меня, я отползаю от Егора, напрягаюсь, боясь скандала и выяснения отношений, а дед бурчит под нос, вспоминая те ужасные дни.

— Я объяснил, почему так поступил, до сих пор вымаливаю прощение, поклялся, что больше никогда даже голос не повышу, не то, что трону пальцем, — оправдывается Дамир, а меня накрывает паника, вызванная беспокойством за будущее.

— А ты уверен, что рядом не нарисуются ещё доброжелатели с доказательствами? Где гарантии, что твои ушлёпки будут относиться к Нике с уважением? Что будет, если какая-нибудь прошмандовка решит запрыгнуть тебе в постель?

С каждым словом, с каждым вопросом Егора, глаза Дамира заволакивает чернотой, злость перекашивает черты лица, и я внутренне чувствую, что эта злость не на деда, а на себя и свои действия. Внутренняя борьба, с демонами прошлого, осознание ситуации, оправдывающей неудобные вопросы.

— Я никогда этого не допущу. Убью каждого, кто косо посмотрит, или позволит себе неуважительного обращения к Веронике, а блядям место в борделе, куда они будут отправляться за одни свои мысли, — отрезает Дамир и, взяв Глеба на руки, возвращается к укреплению курятника, в который ночью пыталась пролезть лиса.

— Зря ты так, дед, — качаю головой. — Дамир старается доказать, что в нём живёт не только урод, но и чуткий, заботливый Мир. Он в лепёшку бьётся, ухаживает за тобой, заботится о нас, выполняет всю работу по дому, чистит курятник и сарай, а тебе всё не угодишь.

— Я должен ему жопу целовать после того, как он тебя измордовал? — Егор шмыгает носом и обиженно отворачивается.

— Дед. Ну дедааа. Я понимаю, что ты за меня порвёшь кого угодно, но дай Миру шанс. Не ставь меня перед выбором. Я этого не перенесу.

За два месяца, что Мир живёт у нас, кажется, я его полностью простила. Сомнения, страх иногда вылезают, но споры с собой закончились. Меня тянет к нему, я тоскую по его рукам и поцелуям, мне хочется дать нам шанс. Лишь мысль о том, что придётся вернуться туда, оставить Егора, тормозит мой ответ, который давно стал «да».

Уже ночью мучаю постель, ворочаясь, не находя места и ответов на вопросы, заданные дедом. Есть ли во мне уверенность в том, что там Дамир сделает меня счастливой? Смогу ли я когда-нибудь смотреть в глаза всем его людям, видевшим моё наказание, и не чувствовать себя униженной, уничтоженной? Срываюсь с кровати, решив попить молока для успокоения. Два часа ночи, иду на цыпочках, боясь кого-нибудь разбудить.

— Не спиться? — подпрыгиваю от хриплого голоса Дамира, пускающего дым на крыльце.

— Не спиться. Решила тёплое молоко попить.

— Составишь мне компанию, Вероника? Ночь чудесная. Звёзды, как на ладони.

Дамир тушит сигарету и двигается на ступеньке, освобождая мне место. Оставляю идею с молоком на потом и делаю неспешные шаги к нему на встречу. Сон подождёт. Когда ещё увижу такое звёздное небо?

Присаживаюсь рядом, прислоняясь бедром к нему и обжигаюсь о его пламя. После бани Дамир не прикасался ко мне, довольствуясь комплиментами и несдержанными взглядами, поэтому сейчас меня простреливает похотью и заливает жаром. Он чувствует мои изменения и кладёт руку на ногу, ведёт её выше, приподнимая край сорочки.

— Не бойся. Я только сделаю тебе приятно, — шепчет, прежде чем накрыть мои губы своими.

Я не боюсь, расслабляюсь, принимаю его ласки, растворяюсь в нём, плавлюсь, мечтаю о большем. Дура, наверное, но всё равно мечтаю. Движения становятся резче, несдержаннее, выбивая первый стон, проглоченный его дыханием. Пальцы касаются влажной плоти, проходят по складочкам, выписывают узоры вокруг, возносят меня на небеса, доставляя давно забытое удовольствие. Первые волны оргазма подкатывают, по телу проходит первая судорога, но всё резко меняется, как только пальцы ныряют внутрь. Снова страх, перенос в прошлое, снова боль.

— Смотри на меня, Вероника. Смотри мне в глаза, — требовательный тон тянет из того дня, звёздная чернота приковывает к себе. — Так, моя девочка. Расслабься. Я не сделаю тебе больно.

Он осторожно вводит палец, не отрываясь от моих глаз, пожирая взглядом и успокаивая. Проваливаюсь в него, в свои ощущения, раскрываюсь, поддаю бёдрами, закусываю губу, чтобы стонами не разбудить деда, и содрогаюсь в оргазме, делясь неровным дыханием.

— Моя хорошая девочка, — шепчет, покрывая лицо и шею беспорядочными поцелуями. — Люблю тебя.

Мир провожает меня в комнату, обнимает, желает спокойной ночи, и я засыпаю, крепко, видя яркий, красочный сон, впервые за три года.