Глава 37

Дамир

Выкладываюсь по полной, занимаясь тем, на что раньше смотрел с брезгливостью. Чистка хозяйственных построек от помёта и навоза, кормление живности, уборка в избе и во дворе. Делаю всё, чтобы Вероника не напрягалась физически, ей и так досталось по полной. Пытался даже попробовать подоить коз, но эти дуры, почуяв меня, разворачиваются мордами, пряча соски, и блеют, требуя яблок. Бойцы стали привозить их мешками, посмеиваясь втихаря над моей яблочной страстью. А что мне остаётся делать? Кривоногий уродец растёт не по дням, а по часам, и уже не просит, а настойчиво требует своей вкусняшки, тыкая дубовой головой в пах и под колени, а если не получает, ревёт на высоких децибелах, пугая всю живность в округе. Разбаловал я его, стараясь протоптать через него тропинку к сердцу любимой.

Оказалось, проще действовать через сына, да и делать ничего не пришлось. Это идёт изнутри, выползая, цепляясь, сплетаясь. Как будто у меня всю жизнь был ребёнок. Я знаю, что и как ему сказать, чувствую, в какую сторону двигаться. Поверить не могу, что Глеб принял меня так просто, так открыто, так доверчиво. Не хочу думать, что он отнёсся бы так к любому мужику, лелею своё эго и вру себе, что тянется он именно ко мне, на подсознательной связи отца с сыном.

Мы всё делаем вместе. Чисти, убираем, заготавливаем дрова, мастерим, чиним. Глеб с удовольствием держит молоток, подаёт гвозди, помогает утилизировать мусор. Такой маленький и такой взрослый, требующий много внимания и отдающий не меньше любви. Внешне он весь в меня, но характером пошёл в Веронику. Такой же добрый, ранимый, переполненный самопожертвованием. Он до сих пор не знает, что кур и кроликов держат для мяса, а дичь, появляющаяся на столе, когда-то бегала или летала в лесу.

Чем больше я его раскрываю, тем меньше понимаю, как безболезненно привезти Глеба в свою жизнь, как окунуть его в реальность, не запачкав дерьмом. Иногда, голова распухает от многочисленных вопросов, не имеющих ответов. Остаться в тайге не вариант. Будущее сына требует хорошего образования, общения со сверстниками, занятия в кружках. Какой бы Егор не был замечательным, а Хавчик прикольным — лось не лучший друг для коммуникативных навыков, а дед не объяснит ребёнку основы математики.

— Эх, Ника-Ника. Долго, что ль умеючи, — слышу через открытое окно скрипучий голос деда. — Глебушка ему в рот смотрит, Хавчик твой за ним по пятам ходит, даже козы скулят от удовольствия, когда он к ним с ведром заходит.

— Я кормлю их яблоками, поэтому они скулят от удовольствия, — не выдерживаю и кричу со двора.

— Вот видишь! Этот щенок подкупил даже коз! — ругается дед. — Обидишь мою внучку, застрелю!

— Не обижу, — влезаю головой в створки. — Рядом со мной она в безопасности.

— Я видел её после «рядом со мной». Еле вытащил с того света.

Он в очередной раз тыкает меня мордой, но я на него не обижаюсь. Дед прав. Во всём. Это я изуродовал свою женщину, я выбросил её без помощи, я уничтожил её.

— Я объяснил, почему так поступил, до сих пор вымаливаю прощение, поклялся, что больше никогда даже голос не повышу, не то, что трону пальцем, — оправдываюсь, боясь услышать неудобные вопросы, которые Егор с садистским удовольствием озвучивает.

— А ты уверен, что рядом не нарисуются ещё доброжелатели с доказательствами? Где гарантии, что твои ушлёпки будут относиться к Нике с уважением? Что будет, если какая-нибудь прошмандовка решит запрыгнуть тебе в постель?

На всё это у меня один ответ — не допущу, но разве можно убедить человека, лечившего после моей заботы Нику, что моему слову можно верить? Я сам не верю, что в своём мире смогу отгородить семью от всех проблем. А что я без этого мира? Сколько протяну, стоит отпустить бразды правления? Как быстро меня найдут с пулей в голове, как только противники и конкуренты почувствуют мою слабость?

— Я никогда этого не допущу. Убью каждого, кто косо посмотрит, или позволит себе неуважительного обращения к Веронике, а блядям место в борделе, куда они будут отправляться за одни свои мысли, — отрезаю дальнейший спор и, взяв Глеба на руки, возвращаюсь к укреплению курятника, в который ночью пыталась пролезть лиса, подрав обшивку и сделав подкоп. Хорошо, что пол в курятнике отделан доской, что помешало совершить акт вандализма, но пробить и углубить стену по периметру будет не лишним.

Стук молотка, звонкая мелодия гвоздей, вспарывающих доски, возвращают к тяжёлым мыслям. Я, как хомячок, бегущий по кругу колеса, который вот-вот достигнет финиша, и бесконечно движется по направлению к нему. Бежит, бежит, бежит, цепляясь взглядом за победную насечку, и вываливается практически бездыханный, так и не придя к цели, с трудом доползая до поилки.

Каждодневный физический труд помогает снять неудовлетворённую опухлость с яиц, но совсем не облегчает состояние затраханного мной же мозга. Чтобы я не придумывал, чтобы не решал, какие бы планы не всплывали, всё кричало о том, что я ни черта не контролирую свою жизнь. А как можно обеспечить комфортом и безопасностью родных, когда не держишь в зубах контроль?

Я так и не могу уснуть, всё ещё ища нужные ответы, которые должны быть правильными со всех сторон. Беспокойство, неуверенность, неразрешённость гонят в прохладную темь, подсвечиваемую миллиардами низких звёзд. Они тоже смотрят на меня с укором и в их сиянии импульсом расходятся вопросы.

Шорох на кухне, сопровождающийся тихим дыханием. Мне не нужно поворачиваться, чтобы увидеть того, кто нарушил моё одиночество. Спиной чувствую её, метящуюся в тех же мыслях.

— Не спиться? — выпускаю струйку дыма, улавливая её испуг.

— Не спиться. Решила тёплое молоко попить, — тихий, растерянный голос, готовый ускользнуть в глубину дома.

— Составишь мне компанию, Вероника? Ночь чудесная. Звёзды, как на ладони, — искушаю, выманиваю, надеюсь на успокаивающую близость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Она молчит, решает, но всё-таки соблазняется на моё предложение, садиться рядом, касаясь своим бедром. Как долго я не касался её тёплой, бархатистой кожи, как долго я не пил её горячее дыхание. Желание, острое, болезненное, её. Оно впивается в меня мелкими иголками, раздирает, вкручивается глубоко внутрь. Я не могу ошибиться, чувствую его, как своё. Кладу руку на коленку, провожу в верх и ощущаю дрожь.

— Не бойся. Я только сделаю тебе приятно, — шепчу, накрываю её губы своими и понимаю, как важно мне доставить ей удовольствие. Не взять, не получить взамен, а отдать только ей.

Поднимаюсь всё выше, сдвигаю в сторону ткань трусиков, пробую пальцами мягкость лепестков, увлажнившихся от возбуждения, цепляю стон, жадно сглатываю его, трясусь от желания проделать тоже самое языком, ловлю первые судороги приближающегося оргазма, увеличиваю напор, проникаю в пульсирующие стеночки и теряю её. Она напрягается, отдаляется от меня, плывёт в сторону боли, причинённой вот этими руками.

— Смотри на меня, Вероника. Смотри мне в глаза, — требую, отдаю приказ, вытягиваю насильно к себе, концентрируюсь на её лице, страшась упустить контроль. — Так, моя девочка. Расслабься. Я не сделаю тебе больно.

Сейчас у меня одна цель. Довести Нику до оргазма, напомнить, что эти пальцы умеют доставлять удовольствие, дать понять, что она может мне доверять. Не отрывая взгляда, продолжаю мягко засаживать в неё пальцы, пока она не расслабляется в моих руках, не отвечает, не подмахивает бёдрами. Это чистый секс, пропитанный импульсами бешенной страсти. Стенки спазмами сжимают пальцы, судорога пробегает по ногам, сдавленный стон разлетается в ночи. Не могу насмотреться, как Вероника кончает. Она прекрасна. Сдвинуты острым углом брови, сощурены глаза, напряжены скулы, потрясающая О, обрамлённая трясущимися губами, и голубая венка на шеи, судорожно справляющаяся с разгорячённым потоком.

Глядя на неё в момент экстаза, в голове выстраивается нужный ответ. Вдруг я понимаю, что должен сделать. Придётся немного поиграть, настроить всех на рабочий лад, подготовиться для финального выступления, и сжечь, к херам собачьим, хомячковое колесо.