Глава 40

Длинные, натягивающие нервы, гудки, протяжённостью в три года, наполненные страхом, одиночеством, неизвестностью. Пара секунд тишины и болезненно знакомый голос:

— Алё… Слушаю…

— Поля… Поля… Это я… Ника…

— Ника? Это правда ты?

Оглушающий стук сердца, нервная дрожь в руках, затянувшаяся пауза, растерянная духота… и взрыв. Мощный. Сносящий любые преграды. Уничтожающий последние сомнения, что тебя могли забыть.

— Ника! Умоляю, не отсоединяйся! Макс в душе! Я сейчас! — крик, оглушающий, размывающий расстояние. — Макс! Максим! Здесь Ника! Она нашлась!

Грохот, хлопки, драное дыхание, всхлипы, истеричный шёпот, горячие дорожки, бегущие по щекам, и он, родной, близкий.

— Ника, сестрёнка, где ты?

Мы говорим недолго, да и сил давиться слезами по телефону нет. Макс с Полиной прилетают первым самолётом, а я… Я не нахожу себе места. Руки болят от заламываний, губы жжёт от непрерывного трения по ним зубов, в груди печёт от нетерпения и зябкого страха. Что говорить? О чём рассказывать? Какие причины побега озвучивать? Не готова сейчас рассказывать брату свою историю. Да и вряд ли когда-нибудь буду готова. Всё, что произошло, всё, что случилось три года назад не для него.

— Ника! Господи! Ника! Ты живая! Ты настоящая! — захлёбывается в истерике Полина, щупая, крутя, обнимая, тряся.

Макс стоит посреди гостиной, прячет руки за спиной и не решается подойти. Столько боли в глазах. После смерти родителей она была не такой яркой, не такой режущей по душе. Теперь она выворачивает на изнанку, вспарывает, потрошит, и я делаю сама первый шаг, бросаюсь в объятия, срываюсь в вой, сотрясаюсь в конвульсиях и тону… В больших, тёплых руках, в шумном на разрыв дыхании, в давно забытом чувстве детской радости.

— Сестрёнка, родная. Я знал, что ты жива. Чувствовал.

Максим гладит меня по спине, по волосам, сжимает до хруста в рёбрах, зарывается в волосы, втягивает воздух, как будто ищет малейшее подтверждение, что я рядом, в его руках, что я не мираж, не глюк, не иллюзия.

— Мама! Мама! Хачик отнял мою заю! — прерывает наши стенания Глеб, вкатившись с заднего двора в гостиную.

И снова пауза, зависшая в вязкости воздуха, снова тишина, ведущая к осознанию реальности. Макс трясёт головой, щурится, сводит брови, растирает ладонями лицо, а Поля замирает с зависшими навесу руками, с открытым ртом и поддёргивающим уголком глаза.

— Пойдём вызволять твоего зайца, — нарушает релятивистское замедление времени Мир. — Вы пообщайтесь, а мы пока кривоногого уродца погоняем.

Мир подкидывает Глеба на руках и с кличем: «свободу кролику!», уносится в направлении террасы. Ребята провожают его ошарашенным взглядом и отрываются только тогда, когда в глубине дома затихают его подскакивающие шаги.

— Что это было? — первой в себя приходит Полина.

— Это наш сын, Глеб. В октябре ему исполниться три года, — стараюсь, как можно ровнее, донести до них информацию. Кажется, Максу сложно усвоить, что его маленькая сестрёнка стала взрослой.

— Я совсем ничего не понимаю, — Полька плюхается на диван, зарывается в волосы и оттягивает их от корней. — Зачем ты сбежала? Где скрывалась всё это время? Почему не позвонила нам?

— Всё неважно. Главное, я здесь. Я вернулась, — сажусь рядом с подругой и успокаиваю лёгкими поглаживаниями.

— Не расскажешь? — участливый взгляд, еле слышный вопрос.

— Не сейчас, — сглатываю комок и в очередной раз стираю слёзы, стекающие по щекам.

— А что за злобный Хавчик, укравший у ребёнка заю? — присоединяется к нам Макс.

— Идём. Всё увидите сами, — расплываюсь в перекошенной улыбке.

Мы выходим на задний двор, и Максим с Полиной получают новую порцию шокирующих знаний. Среди ярких клумб скачет Мир, пытаясь догнать ревущего лосёнка, а следом за ними несётся Глеб, издавая воинственный клич индейцев.

— Кхе-кхе. Это точно Дамир? Ужасный Мир, имя которого произносят шёпотом? Казнящая рука бандитского общества, чей гнев боятся даже власть имущие?

— Не хочу знать, кем является Дамир за забором, — кривлюсь и морщу нос. — Здесь он Мир. Отец Глеба и мой будущий муж.

Наблюдая за игрой «перетяни зайца», лишний раз убеждаюсь, что я его простила. Что-то вернуть, исправить, сделать по-другому, нам не под силу. В нашей власти научиться двигаться дальше, простить, построить правильную жизнь, стремиться к совместному счастью. Сложно, местами больно и страшно, но всё зависит только от нас. 1439f7c

— Помогу им, а то Мир сдавать начал. Стареет, — сбегает с крыльца Макс и врывается в кричащую кутерьму. Два здоровых лба носятся, как маленькие мальчишки, загоняя бедного Хавчика, посмевшего покуситься на игрушку Глеба.

— Хорошее домашнее животное, — смеётся Полька, придерживая рукой слегка обозначившийся животик. — Крокодилы из кустов не полезут?

— Нет, не полезут, — мотаю головой. — Какой срок?

— Четыре месяца.

Поля выглядит счастливой, мягкой, умиротворённой, и я не сдерживаюсь, кладу сверху свою ладонь и кайфую. Это и есть самое большое счастье. Когда близкие рядом. Когда зародившаяся жизнь в радость. Когда взрослые мужики становятся детьми, играя с собственными детьми. Когда смотришь на них и ничего не боишься.

— Рада за вас. Вы поженились?

— Нет. Как я могу выйти замуж раньше тебя, Вероник, — пихает меня локтем в бок. — Можно сыграть двойную свадьбу. Представляешь? Две арки, увитые белыми цветами, наши мужчины стоят под ними и нервничают, и мы вдвоём идём по дорожке, усыпанной лепестками роз… Глеб, с крылышками за спиной, будет держать кольца, а это чудо реветь под марш Мендельсона.

Узнаю свою Польку-балаболку. От светлых идей кружится голова, мысли опережают одна другую. И это так правильно. От этого так хорошо.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍