Глава 43

Побег от Дамира? Смешно. От него можно уйти только вперёд ногами. В этом я убеждаюсь через пять минут.

— Вероника. Ну сколько можно тебя ждать? Глеб скоро столешницу в крошево собьёт, требуя завтрак.

Он застаёт меня на сидящей на полу, мусолящей со злостью найденную фотографию с его невестой, и строящую план побега. На его лице проносится ураган эмоций, и самая главная — страх. Боится? Чего? Чего можно бояться от бедной, бесправной, униженной женщины?

— Вероник, — осторожно садиться напротив и медленно выговаривает каждое слово. — Только не надо себе ничего придумывать. Это не то, что ты себе вообразила. Послушай. Это всё Шахим пытается сосватать за меня дочь, но я сказал нет. Поверь мне. Я люблю только тебя.

— Тогда что в твоём кармане делает её фотография, да ещё с такой значительной подписью? — поднимаю на него заплаканные глаза и протягиваю смятый клочок. — Когда отказываешься, фото не берёшь, не проявляешь заинтересованность.

— Я не проявлял заинтересованности, — оправдывается, хватая меня за руки. — Шахим непростой человек, с ним нельзя жёстко рубить. Он попросил взять и подумать, я взял, собираясь потом выбросить.

— Что же не выбросил? Решил обдумать на досуге? Всё взвесить? Сравнить? Конечно. Где я, и где она. Какую роль ты отвёл мне в будущем гареме? Наложница? Рабыня? Сколько ты ещё будешь меня унижать и втаптывать в грязь? Я не девочка, вылезшая из нищеты и готовая на всё ради сытой жизни! Я Неверова — наследница холдинга! Сколько ещё мне нужно проглотить, чтобы ты стал меня уважать?

От истерики трясёт, сдавливает глотку, и мои крики похожи на карканье облезлой вороны. Бросаюсь на него, стараюсь ударить посильнее, оставить кровавые борозды от ногтей.

— Я не вру тебе, Вероник, — ловит, обездвиживает, прижимает. — Ты будешь единственной женщиной, женой. Никакого гарема, никаких наложниц и рабынь. Только ты, поверь.

— Не верю, Мир. Больше не верю. Отпусти меня. Мне нужно побыть вдалеке от тебя, собрать себя, разобраться в себе. Отпусти. Умоляю. Иначе я сломаюсь.

Он замирает, перестаёт дышать, как будто сдувается. Повисает тишина, в которой слышно, как бьются наши сердца, и я тоже перестаю дышать, ожидая решения моего будущего. Сколько прошло? Пять, десять минут? Может всего секунд двадцать? Но это время растянуто в бесконечность, густую, вязкую, обдающую холодом.

— Ты хочешь вернуться в родовой дом? — тихо спрашивает он, и его голос звучит мёртво, под стать окутавшей нас бесконечности.

— Я хочу уехать в Москву с Максом, — выталкиваю каждое слово, боясь сойти с намеченного пути.

— А как же Глеб? Ты лишишь меня сына, Вероника?

Он не кипит, как прежде, не взрывается, не давит. В нём что-то надломилось, треснуло, надорвалось. Отстраняюсь от него, делаю глубокий вдох.

— Нет. Сына я тебя не лишаю, но он поедет со мной. Мне нужно время, Дамир. Время, которого ты мне не дал, снова ворвавшись в мою жизнь. Смешно. Но ты никогда не даёшь мне подумать. Приходишь, берёшь, а потом…

— Я отпускаю тебя, и буду ждать, когда ты придёшь сама. Могу я провести пару часов с Глебом?

Киваю, сдерживая слёзы, жалея о своей просьбе, теряя ориентир, а Мир обнимает меня, зарывается лицом в волосы, стоит долгих несколько секунд и отпускает. Тяжёлые, удаляющиеся шаги ещё долго бьют набатом, окуная меня мордой в очередную глупость. Зачем мне такая роскошь, жить с половиной сердца? Кому от этого будет легче?

Билеты удаётся взять на сегодня, и у нас остаётся ровно два час, как и просил Мир. У меня есть два часа чтобы собраться с силами и уйти от любимого мужчины, у Дамира — чтобы проститься с сыном.

Наше прощание похоже на сопливую мелодраму. Плачет Глеб, повиснув на шее отца и обещая скоро вернуться, прячет слёзы Мир, обтирая их о детскую курточку, ту же соль сглатываю я, удерживая распирающее от боли сердце, плачет долбанное небо, поливая проливным дождём тоску от расставания.

— Я буду ждать тебя, сколько бы времени не понадобилось. Возвращайся, пожалуйста, ко мне, — шепчет Дамир, обнимая в последний раз.

— Когда-нибудь моя дорога приведёт к тебе. Прощай, Мир.