Глава 44
Дамир
— Не верю, Мир. Больше не верю. Отпусти меня. Мне нужно побыть вдалеке от тебя, собрать себя, разобраться в себе. Отпусти. Умоляю.
Каждое слово что-то рвёт внутри, надламывает, умерщвляет. Меня накрывает мраморной плитой, передавливая дыхание и нарушая кровообращение. Сердце не бьётся, оно делает жалкие, болезненные попытки протолкнуть свернувшуюся жижу. Толчок, ещё. Слышу, как насос со скрежетом делает глоток и с натягом выплёвывает кровь по венам. Концентрируюсь на этом простом действие и вспоминая, как нужно дышать.
— Ты хочешь вернуться в родовой дом? — тихо, мёртво шиплю, засыхая от жара, сжигающего внутренности.
— Я хочу уехать в Москву с Максом, — уверенности в голосе меньше, и достаточно только надавить.
— А как же Глеб? Ты лишишь меня сына, Вероника?
Страшно. Пиздец, как страшно. От её ответа зависит, выкарабкаюсь я или сдохну. От неё зависит, стоит ли дальше жить.
— Нет. Сына я тебя не лишаю, но он поедет со мной. Мне нужно время, Дамир. Время, которого ты мне не дал, снова ворвавшись в мою жизнь. Смешно. Но ты никогда не даёшь мне подумать. Приходишь, берёшь, а потом…
В её речи столько горечи, боли, сожаления. Столько надежды, что всё можно решить этим отъездом. Всего лишь уехать, подумать, сделать нужные шаги.
— Я отпускаю тебя, и буду ждать, когда ты придёшь сама.
Не знаю, откуда беру мужество выдавить эти слова, откуда черпаю силы не бежать за машиной, увозящей любимую женщину и сына. Мог настоять, убедить, заставить остаться и ждать. Ждать, пока сломается. Ждать, пока сбежит. Ждать, пока обиды перерастут в ненависть. Ждать, пока всё сломается навсегда.
Вечером моей партнёршей становиться бутылка виски. Пойло стекает по горлу, но его горечи я не чувствую. Всё внутри замёрзло, вымерло, перестало функционировать. С каждым километром отдалённости Вероники от меня, чёрная дыра в груди затягивает в обречённость и безнадёжность. С каждой новой порцией алкоголя любовь и чувство собственности перевешивают разум, который отпустил любимую. С затуманенным мозгом убеждаюсь в неверно принятом решении. Идиот. Какой идиот! Зачем позволил уехать? Кому сделал лучше? А вдруг она не вернётся? Вдруг я потеряю её и сына?
- Не верю, Мир. Больше не верю.
Её голос бьёт по остаткам затуманенного сознания. Она права. За что тебе верить? Что ты сделал такого, за что к тебе должно быть доверие? Разве не ты таскал её с собой как вещь, тыкая в обстоятельства её появления в доме? Не ты ли её называл игрушкой для утех, преследуя цель запугать и привязать к себе? А кто держал кнут в руке, убивая любовь? Кто насиловал истерзанное тело на глазах у всех? О каком доверие можно говорить?
Слишком всё зыбко между нами в последнее время, слишком непрочно. Достаточно было одной фотографии, и разрыва избежать не удалось. Даже если бы я не лоханулся и выбросил её, прорвало бы в другом месте. Нельзя жить спокойно под давлением. Когда-нибудь всё равно произойдёт взрыв.
Как я проживаю этот месяц? Дни тянуться бесконечной вязкостью без вкуса, без просвета, без тяги к жизни. Задалбливаюсь на работе, переводя свободные активы в правовое русло, а вечерами строю сарай для скорой зимовки Хавчика. Мог нанять рабочих, но делаю сам, пытаясь отвлечься от невыносимого одиночества. Надеюсь, Веронике с Глебом понравится новый дом для лосёнка.
Недолгие сны больше похожи на кошмар. Каждую ночь бегу на голос Ники, и каждый раз он удаляется, пока не заменяется свистящим шумом ветра. Каждое утро, просыпаясь, отправляю сообщение с пожеланием хорошего дня, и пишу о своей тоске по ней.
Иногда создаётся ощущение, что у Шахима везде есть уши. Стоило Нике улететь, как он активизировал свои усилия. Каждодневные звонки, частые заезды в офис с высосанной из пальца проблемой.
— Я всегда говорил, что эти русские слишком строптивые и испорченные. Другое дело восточные женщины. Покладистые, послушные, воспитаны с пелёнок для удовольствия будущего мужа. Ну что ты так вцепился в эту… как её там… Веронику? Ведёшь себя как осёл, а не джигит. Она из тебя верёвки вьёт. Разве можно позволять так вести себя бабе? Послушная женщина должна лопать рахат-лукум и ублажать своего мужчину, а не крутить задницей перед посторонними мужиками. Вот где она сейчас? Чем занимается в Москве? Уверен, что в данный момент не прыгает в чьей-нибудь койке? То ли моя Зуля. Совсем другое дело. Непорочная, домашняя, выросшая в строгости и уважении к мужчинам.
— Нееет Шахииим, — тяну под кайфом кальяна с травой. — Моя Ника по койкам не прыгает. Она самая чистая, самая верная, самая лучшая. Зуля твоя красивая, но не для меня. Найди ей другого мужа, пока есть время. Уверен, из претендентов очередь выстроится. А мне нужна только одна женщина, и она обязательно ко мне вернётся.
Вокруг извиваются танцовщицы в ярких, полупрозрачных одеждах, предлагая свои тела для секса, сквозь дымку рассеивается оскал Шахима, предвкушающего особенное удовольствие, сладковатый вкус дурманит сознание, баюкая в колыбели расслабленности, и её голос: «Иди домой, Мир. Иди домой».
— Пара мне, Шахим. Дел много.
С трудом поднимаюсь с подушек и, качаясь, иду к выходу. Это моя последняя встреча с бывшим компаньоном. Теперь с ним общаться будет Гарыч, а я отхожу от дел.
— Не хочешь присоединиться? — он стягивает наряд с одной из девушек и щедро предлагает поделиться.
— Нет, брат. Предпочитаю оставаться верным своей женщине. А ты развлекайся. Удачи.
Пока двигаюсь к двери, чувствую прожигающий, недовольный взгляд Шахима. Надеюсь, он всё-таки понял, что от меня следует отстать, и перестанет сватать следующую, подросшую дочь. Моей женой может быть только одна. Когда-нибудь она вернётся. Я жду её.