Глава 48

Белый свет, проникающий через закрытые веки, раздражающий невозможностью скрыться, противный писк, пульсирующий в такт ударов моего сердца, встревоженные голоса, заглушаемые толщей воды. Куда-то плыву, поднимаюсь с помощью чужих рук, проваливаюсь в пустоту, всплываю снова, и этот писк… Он преследует меня, где бы я не находилась, чтобы я не делала, он с мучительным постоянством лупит по нервам.12727c

— Вы охренели?! Почему палата на двоих человек?! Знаете, чья она жена?! — что-то знакомое в голосе, неуловимые нотки из недавнего прошлого.

— Это реанимация, Игорь Иванович. Они все на две койки, — истеричный мужской голос, дрожащий на окончаниях слов.

— Мне похрен! Разместить в отдельную и не пускать посторонних! Что с Дамиром Авазовичем?

— Ещё на операции. Делаем всё, что можем, — истеричность увеличивается, а тональность становиться выше.

— Сделаете всё невозможное, если не хотите отправиться за грань сознания.

Я пытаюсь открыть глаза, рассмотреть своё вынужденное пристанище, разузнать, что с мужем, но мой мышечный функционал мне не подвластен, а ощущение, что сверху придавило плитой. Цепляюсь сознанием за пропахший медикаментами воздух, прощупываю дрожащие импульсы пространства, тянусь туда, где сейчас находиться Мир. Бред сумасшедшего. Я знаю. Но в данный момент предпочитаю быть больной на голову, отделить душу от тела и найти место прибывания своего мужа. Вот кажется, получилось, кажется, удалось выбраться из проспиртованной духоты, почувствовать невесомый сквозняк, и снова темнота, непроницаемая извне.

Сквозь густую серость прорывается Полькин скулёж, причитания и успокаивающий голос Макса. Не могу разобрать, что бубнит подруга, но слова брата слышу хорошо.

— Поль. Прекрати себя заводить, тебе нельзя. Врач сказал, что всё будет хорошо. Внутренние органы не задеты, потерю крови восполнили, операция плоду не навредила. Нужен только покой.

Полька снова бубнит сквозь слёзы, громко шмыгая носом и завывая на гласных, а я перекатываю в уставшем мозгу слова брата о потери крови и безопасности какого-то плода. Что-то важное крутиться рядом, но сил зацепиться, распутать, потянуть, нет.

Поднятие век даётся проще, чем в прошлый раз, и я осматриваю сквозь ресницы светло-серые стены, белый потолок, стойку капельницы с трубкой, тянущейся к моей руке, подругу, сидящую рядом на стуле и Макса, стоящего за ней. От туго стягивающих бинтов тяжело дышать, а попытка сделать глубокий вдох сопровождается тупой болью в груди.

— Мир… — шепчу в надежде, что меня услышат.

— Ника! Как ты нас напугала! — пищит Полина, переходя на ультразвук. — Макс! Чего стоишь! Зови быстрее врача!

Палата наполняется шумом, суетой, подавляя удушающим давлением, исходящим от посторонних людей. Сказывается моя непереносимость большого скопления, выстраданная годами в лесу. Манипуляции длятся несколько минут, за которые из меня вытекают оставшиеся крупицы сил, и я проваливаюсь в темноту, так и не узнав о Дамире.

Это, как день сурка, как мучительное хождение по кругу, как бесконечный бег в колесе. Нет писка аппаратуры, нет Полькиных завываний, но те же стены, тот же потолок, та же стойка с раствором, тот же стул. От слабости еле держу открытыми глаза, осматривая сгорбившуюся фигуру постороннего мужика. Помощник Мира — Гарыч, в простонародье Игорь. Знаю его не очень хорошо, но вот он должен знать, что со мной и Дамиром.

— Где Мир? — на выдохе произношу, боясь в неведении повторно провалиться в сон.

— В реанимации. Жить будет. Простреленное лёгкое, но это ерунда. Вам повезло, что эта сука перепутала право с лево, иначе Дамир был бы уже трупом.

Он смотрит на меня из-под бровей, придавливая тяжёлым, грязно-серым взглядом. Глубокая складка, рассекающая лоб, тёмные круги под глазами, заострённые скулы, покрытые небрежной щетиной, белая, замыленная рубашка с закатанными рукавами, свидетельствуют о том, что он не покидал больницу всё это время.

— Что с ней? — произношу одними губами, но Гарыч понимает вопрос.

— Умерла. Проглотила яд. Пытаемся найти организатора, помогающего ей.

— Разве она не сама?

— Сама она не могла выбраться оттуда. И в дом попасть тоже не могла. Ей кто-то управлял, бросил в мясорубку, пользуясь её ненавистью. Вы только не волнуйтесь, Вероника Дмитриевна. Охрана дежурит за дверью. Лично проверил каждого.

Он что-то ещё говорит, а я кручу колесо, отдаляясь в свою тишину. Организм вымотан и постоянно требует сна, или что-то добавили в раствор, капельно проникающий в кровь. Мне не важно, что стало с Викторией, что за ней кто-то стоит. Главное, Мир жив, и ему ничего не угрожает. Успокоение накрывает одновременно с темнотой, и от этой полезной смеси сон способствует приданию сил.

На третий день мне разрешают проведать мужа. Долго находиться на ногах сил нет, поэтому к нему я перемещаюсь на кресле. Игорь осторожно катит меня по длинному коридору, делясь последними новостями. Удивительно, но за эти дни мы как-то сблизились. С отъездом Макса и Полины я лишилась единственного круга общения, место которого занял помощник мужа. От него я узнавала о состоянии Мира. От него я узнала, что жду ребёнка. Он единственный, кроме медперсонала, кто заходил ко мне и проводил много времени, принося фрукты, помогал есть, провожал в ванную комнату. Холодный, жёсткий со всеми, со мной он проявлял заботу и нежность. Вроде бандит с руками по локоть в крови, и в тоже время в нём есть зачатки сострадания, такие же, как в душе у Дамира.

Он ввозит меня в палату, пропахшую, как и моя, лекарствами. Те же серые стены, белый потолок, пошарпанный линолеум со следами колёс от каталок. Единственное отличие — здесь Мир. Бледный, осунувшийся, небритый, такой родной, такой любимый. Не замечаю, как слёзы текут по щекам, вижу только его потускневшую черноту, обретающую мерцание при взгляде на меня.

— Я скучал, — произносит одними губами, шелестя в тон пульсирующей аппаратуры. — Боюсь думать, что мог тебя потерять.

— Не потеряешь… У нас будет малыш… — несвязно заполняю паузу между его шёпотом. — Тебе нужно скорее выздоравливать, чтобы носить меня на руках и исполнять капризы беременной жены.

— Беременная жена… — перекатывает на языке, смакуя каждую букву. — Я очень счастлив. Дай мне пару недель, и я не спущу тебя с рук.

Игорь тихо исчезает из палаты, оставляя нас одних, а мы шепчемся друг с другом, как будто делимся секретами, ограждая их от окружающего мира. Эти слова, смешанные с общим дыханием, только для нас.