Глава 6

Два года спустя

Почерневшие деревья тянуться к тяжёлому, серому небу искривлёнными, голыми ветками, крупные хлопья снега закручиваются на ветру, опускаясь ниже и покрывая собой лакированную поверхность гробов. Их два, по одному на каждого родителя.

В это время, год назад мы готовились с ними к Новому году, наряжая пушистую ель и развешивая гирлянды по дому. Теперь они готовятся к погребению, после зверского убийства в собственной спальне. В версию полиции об ограблении верится с трудом. Не тот посёлок, не тот масштаб. Макс не говорит, но я сама догадываюсь, что смерть родителей связана с бизнесом. Показательная казнь, с пытками и насилием. Я не видела, как выглядят мама и папа, брат запретил идти на опознание. Только закрытые крышки не оставляют сомнений, что умирали они долго и тяжело.

Много желающих пришло проститься, или убедиться, что Дмитрия Неверова, одного из хозяев города, больше нет. Территория кладбища кишит от соболезнующих, охраны, репортёров, толпящихся за оцеплением, ограждающим три одинокие фигуры. Не смотря на большое количество родственников и друзей, окружающих чету Неверовых при жизни, здесь я вижу только посторонние лица. Приближённые притихли, залегли на дно, побоявшись привлечь к себе внимание, не решившись проводить в последний путь.

Я совсем не помню, как мы летели домой, как проходила подготовка к похоронам. Как только я услышала, что родителей больше нет, земля ушла из-под ног. На себя всё взяли Макс и Полина, стараясь не трогать меня, давая полностью погрузиться в горе.

Каждый ребёнок подсознательно готовиться к тому, что родители когда-нибудь уйдут, но не так рано. Пятьдесят два. Замечательный возраст жить для себя. Дети выросли, упорхнули из дома, строят свои семьи, готовятся нарожать внуков. Пользуйся моментом, посвящай всё внимание себе, реализовывай неисполненные желания и мечты. И всё хорошо, до тех пор, пока какая-то тварь не решает, что пятьдесят два, это уже слишком много.

Я не замечаю, как проходит панихида, не чувствую удушливый запах ладана и свечей, не слышу отпевание батюшки. Мои чувства заперты ужасом случившегося, осознанием разрушенной жизни, оставленной в том счастливом прошлом. Снег валит стеной, покрывает уродливую черноту развороченной земли, скрывает пеленой от посторонних, страждущих зрелищ.

Нескончаемый поток слёз выжигает дорожки на лице, боль с трудом помещается в груди, грозясь проломить рёбра и выплеснуться наружу, залив горечью всё вокруг. Мне не хватает сил держать её внутри, когда дорогие гробы опускают в прожорливую пасть черноты. Я ломаюсь, кричу, бьюсь в истерике. Плевать на камеры. Плевать на любопытный сброд. Плевать на всё.

Брат в последний момент удерживает от падения вниз, прижимает к себе, с силой вдавливая в содрогающееся от рыданий тело. Ему также больно, как и мне. Он также уничтожен, как и я. Отец больше не похлопает его по плечу, говоря, как он гордиться успехами сына. Мама больше не погладит его по щеке, смаргивая слезу и причитая, как она соскучилась. Наш дом больше не будет наполнен смехом, совместными ужинами и праздниками в кругу семьи.

С каждой лопатой земли, засыпающей прошлую жизнь, из меня уходят последние силы держаться на ногах. Повисаю на Максе, сползая в мерзкую серь, удушающую, склизкую, затягивающую глубже, без возможности выбраться самостоятельно.

Сильные руки выдёргивают из зяби, делясь теплом, обволакивая спокойствием. Мерные покачивания, уносящие из этого ада, дарящие защиту, спасающие крупинки оставшейся жизни.

— Спи, малышка. Завтра всё изменится, — шуршит в волосах такой знакомый, и давно забытый голос.

Спины касаются прохладные простыни, одеяло окутывает уютным коконом, прогибается матрас, и крепкие объятия сжимаются вокруг, пряча от дерьмового мира, унося в сонную марь.

Просыпаюсь с тяжёлой головой и той же, неутихающей болью в груди. Я знаю, когда-нибудь это пройдёт, будет щемить, но перестанет драть по живому, и главное, дожить до этого дня, когда о родителях смогу вспоминать с улыбкой.

Скольжу по потолку и не могу понять, что в нём не так. Незнакомые светильники, занавески, мебель, комната. Интерьер, явно, мужской, и вряд ли принадлежит Максу. Опускаю ноги на пол, утопая в густом ворсе ковра, и покачиваясь, продвигаюсь к двери, судорожно вспоминая вчерашний день. Всё настолько смешалось в голове, что пульсация от напряжения отбивает по вискам. Надавливаю ручку и с грохотом вываливаюсь в коридор, успевая в последний момент выставить руку и не удариться лицом.

— Тебе нельзя ещё вставать, глупая девчонка.

Снова этот голос, из вчерашнего сна, срывающийся на хрип. Снова те же руки, поднимающие и несущие в кровать. Боюсь открыть глаза, и понять, что это всего лишь сон. За два с половиной года не забыла, не смогла излечиться, не сумела сделать следующий шаг.

— Не смей подниматься с кровати, — приказ, не подлежащий ослушанию.

Решаюсь, распахиваю глаза и обмираю. Дамир. Совсем не изменился с того июньского утра. Только шрам, пересекающий левую щёку, делающий его ещё мужественней. Он давит меня своей чернотой, в глубине которой подсвечивает нежность. Она еле заметна, или я придумала её сама.

— Тебе нужно поесть, Вероника, — от нежности не остаётся следа, одна подавляющая чернота.

— Не хочу, — шепчу, тратя последние силы, и подтягиваю одеяло к подбородку, отгораживая себя от него.

— Придётся, — металл в голосе, царапающий по нервам. Он отворачивается и идёт к двери, оставляя меня в замешательстве. Дамир здесь, со мной. Этого не может быть.

— Где я? — бросая вопрос в его спину.

— У меня, — останавливается, но остаётся стоять спиной.

— Зачем? — неприятно сосёт в желудке от его ответа.

— Твой брат попросил помощи, взамен отдал тебя мне. Теперь ты будешь жить здесь, со мной.

Каждое слово, произнесённое жёстко, врезается в меня, как нож, вспарывая плоть и вытаскивая страхи, тщательно захороненные под толщей последних двух лет. Память снова подкидывает эпизоды далёкого дня, и то, с какой жестокостью он обращался со своей девушкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ты лжёшь, — шиплю, с обидой прожигая его спину. — Макс не мог так со мной поступить.

— У него не было выбора. И у тебя его нет. Смирись. Ты уже потеряла родителей. От тебя зависит жизнь твоего брата.

Хлопок двери бьёт по ушам, вибрируя и оглушая. Остаюсь одна и перевариваю скупую информацию. Медленно, но начинает доходить смысл его слов. В один момент я потеряла родителей, стала разменной монетой, превратилась в безвольную собственность. Ещё вчера у меня был брат, поддерживающий во всём, а сегодня я осталась одна в логове жестокого зверя.

Бежать. Но куда? Как я смогу выжить, скрываясь без средств к существованию? Как я могу допустить проблемы для Макса?