Глава 69

В комнате темно, только оранжевые отблески пламени в камине высвечивают очертания фигуры на кресле около огня. 

— Алисия, я же тебе сказал…

— Я не уйду, — перебиваю я Вальгерда. — Даже если вы попытаетесь выставить меня, я найду способ сюда попасть. Но предупреждаю: буду сопротивляться. 

На это он ничего не отвечает, но не прогоняет больше — уже хорошо. Прикрываю дверь и развязываю ленту плаща, снимая его у входа. 

Сердце бьется как бешеное: вся решимость и уверенность в том, что мне надо рассказать о метке, куда-то испаряется, как туман с восходом солнца. Но, слава богам, мозг все еще на месте: мне нужно срочно рассказать ему о метке. Вот прямо сейчас!

Сжимаю кулаки и на негнущихся ногах иду к Вальгерду, который так и не встал с кресла, не встретил меня. От этой мысли тревога взвинчивается так, что я чувствую, что вся дрожу. 

В комнате пахнет алкоголем и дымом от сосновых дров. В тишине слышно, как потрескивает пламя, стучит мое сердце и едва поскрипывает паркет под моими шагами. 

Не дойдя до куратора, я замираю на месте: он сидит в кресле с раскрытыми ладонями, на его руках нет перчаток, и даже при слабом освещении видны застарелые шрамы и тонкие полоски ткани, пропитавшихся кровью. Перед ним — небольшой столик с подносом, на котором открытый графин с янтарной жидкостью и свежие бинты. 

Наши взгляды сталкиваются, и в этот миг я не знаю, что от него ожидать: все же прогонит? Рассердится? Но он лишь усмехается уголком рта и возвращается к ладоням: видимо, я зашла в тот момент, когда Вальгерд пытался перебинтовать руки. 

Все мысли выветриваются из головы, остается только искреннее желание помочь, поэтому я, не раздумывая, преодолеваю оставшиеся несколько шагов и опускаюсь на колени около кресла Вальгерда. 

— Позвольте мне помочь, — я протягиваю руку к его ладоням, но не касаюсь, ожидая разрешения. 

На самом деле сейчас почти все равно, как это выглядит со стороны. Сейчас важно другое. 

Вальгерд напрягается, но кивает и откидывается в кресле, закрыв глаза. Только после этого я обхватываю пальцами его горячую, испещренную шрамами ладонь. Мелкие от неглубоких порезов, изогнутые от рваных ран, выпуклые и просто белеющие на поверхности — они покрывают и внутреннюю сторону ладони, и частично внешнюю.

Лишь на мгновение поднимаю взгляд на лицо Вальгерда. На нем не отображается ни намека на то, что ему больно или неприятно, что совсем не удивляет. Только мрачная сосредоточенность и какая-то задумчивость. 

Дрожащими пальцами, стараясь делать все как можно более аккуратно, я начинаю снимать окровавленные бинты. В некоторых местах они присохли, что оставляет мне всего два выхода: либо отодрать их, но сделать больно, либо сходить за водой и отмочить. 

Наверное, Вальгерд сам наверняка выбрал бы первый путь. Но я, естественно, выбираю второй и попутно вспоминаю обезболивающее плетение. Оно вроде бы простое, но если чуть-чуть ошибиться в нем, сработает не в полную силу. 

Еще с прошлого раза помню, где ванная комната, поэтому иду туда и набираю в небольшой тазик у умывальника воды. 

— Я возьму полотенце, — предупреждаю я. 

— Не суетись, — доносится до меня голос Вальгерда. — И не такое терпел.

— Я не для того решила помочь, чтобы приходилось терпеть, — возражаю я, возвращаюсь и ставлю тазик на столик рядом с бинтами. 

Выпускаю плетение, надеясь, что сделала все верно.

— Не совсем точное завершение, Алисия, — не открывая глаз произносит Вальгерд. — В конце чуть выше довести и сильнее докрутить. 

Я разочарованно поджимаю губы и промачиваю мокрым полотенцем ладонь куратора. 

— Не расстраивайся. Чтобы верно и быстро сделать его, нужно повторять его по сотне раз на день. Военные лекари — асы, — вздыхает он. — А на меня это плетение давно не действует.

Я даже вздрагиваю от тона, которым это говорит Вальгерд. Это не обреченность и не досада, это равнодушие, как будто он настолько привык, что боль стала для него обыденной. 

Аккуратно снимаю присохшие бинты и убираю их. 

— У вас нет обеззараживающей настойки? 

— Только это, — он кивает на графин. 

— Может, мне сходить к магистру Курт? — с сомнением рассматриваю жидкость. 

— Не надо, — жестко произносит он и поднимает голову, словно готовясь ловить меня, если я ослушаюсь. — Этого будет достаточно, а завтра я уже буду в норме. 

В его карих глазах отражается огонь камина, создавая ощущение, что пламя горит в душе Вальгерда. Это зачаровывает, хочется приблизиться к нему, согреться в этом жаре этого огня. 

— Ладно, — мотаю головой, чтобы сбросить это наваждение. — Я попробую… так. 

Другой конец полотенца смачиваю жидкостью из графина и промываю им раны. Вальгерд снова откидывается на спинку кресла, но в этот раз не закрывает глаза. Он неотрывно смотрит на меня. 

По его пристальным взглядом становится сложнее что-то делать. Чувствую, как щеки краснеют, но стараюсь уверенно продолжать перевязку, но теперь уж точно не решаюсь посмотреть на Вальгерда.

Кожа истерзанных рук под моими пальцами горячая, почти обжигающая, а каждое прикосновение заставляет сердце стучать все громче. Наверное, Вальгерд его даже слышит. Невольно в памяти всплывает ночь в домике на болотах, и это заставляет смутиться еще больше. 

Снова ночь. Снова свет от камина. Только теперь не он лечит мою ногу, а я его ладони. 

Шрамы… их так много. И я чувствую каждый из них. Они переплетаются между собой, образуя сеть и узоры. Но что стоит за этими отметинами боли? Связаны ли они с теми шрамами, что я видела на его спине? Что за история, которую он скрывает своими перчатками? И от кого? От себя или от других?

Я заканчиваю перевязывать одну руку и берусь за другую, повторяя все те же действия и стараясь не думать о том, что Вальгерд следит за каждым моим движением.

Внезапно он прерывает молчание.

— Однажды жил маленький мальчик. Он был большим мечтателем, верил в добро, чудеса и видел свет во всех, даже самых вредных людях. Только вот отец его ждал от него совсем другого.