Глава 15

Зинаида

Лучше быть в шоке от услышанного, чем в жопе от происходящего, так говорила великая Раневская.

До избы Лизкиной бабки мы добрались в рекордно короткие сроки. Да что там, известный бегун-марафонец в мире Элиот Кипчуге, загнулся бы в корчах от зависти, имей он возможность наблюдать нашу суетливую беготни по пересеченной местности. Мы неслись слаженно, как птица-тройка. Лизка даже слегка подигогокивала.

Дом встретил нас уютно светящимися окнами и зазывно открытой калиткой. Варькина резко затормозила и как мне показалось, принюхалась, став похожей на страшную, выползшую из океанских глубин Годзиллу. Даже ручки сложила перед грудью, как монстриха.

– Чивой там? – одышливо поинтересовалась я, грея себя надеждой на то, что скоро сниму провонявшую гарью и потом одежку и вымоюсь в ведре чуть теплой воды, подогретой на примусе.

– Нормально все, живот чой-та крутит только, – всхлипнула Катюха, и достала из кармана банан. Господи, у этой лихорадки северного Нила не карманы, а скатерть самобранка.

– Неудивительно. Флешка, приправленная удобренной какашками мартышек из Зимбабве землицей, никак не бланманже. Хотя, если учесть, чем на видео потрясает воображение голыш-Холод, то это вполне себе деликатес, вызывающий слюноотделение у толстеньких дурынд, а Зинка?

– Что ты несешь? – вызверилась я устало. Сил не осталось даже не драку. – Фантазерка, блин.

– Ты смотришь на мужика как на коробку с эклерами, – поддержала подругу вредная Годзилла, доедающая банан. – Временами мне даже было страшно, что ты начнешь его глодать.

– Я сейчас вас обглодаю. Ясно? Он мне не нравится. Даже отвратителен. Наглый, мерзкий, бородатый кабан, с чувством собственной значимости выше Джомолунгмы…

– А что у него еще с Джомолунгму? – хихикнула Лизка. Я густо покраснела. Чертова дура, жаль у меня нет сил ее порешить. – Только это, учти. Встречается такая любовь, что ее лучше сразу расстрелом заменить. Холод – парень хоть куда, но кобель и извращуга, зуб даю. А ты у нас инженю пи-пи целибатное. Не теряй голову. Хотя, я б его дружка облизала. Хорошенький, и говорит так жалистно. Как комарик пищит.

– Дуры вы, – всхлипнула я.

– Точно, втюрилась, – ахнула Катюха, отбрасывая банановую кожуру прямо на землю возле калитки. Но тут же задумчиво нахмурилась и пошла к дому.

– Эй, ты чего задумала? – испуганно поинтересовалась Лизуня, явно испугавшись лица Катерины.

– Я вот прямо сейчас вдруг прикинула кое-что к носу и поняла. Холод говорил что-то про отца Зины, а мама еёшная сошла с ума несколько дней назад, увидев упыря. А упырь – это кто у нас?

– Кто? – обмерла я, уже зная, что дальше скажет моя прозорливая подруга.

– А упырь у нас – покойничек выползший из могилы. Я, конечно могу ошибаться, но Тамара Пална никогда не была истеричной теткой. Злой и вредной была, каргой поганой тоже, а истеричной, ну вот ни разу не вспомню.

– Это да. Каргой была. Помнишь, Катька, как она нас тогда ремнем отхлыстала, когда мы бочку дяди Коли штырем пробили из лука самодельного. Кто ж знал, что он там алкохимию свою культивировал? А уши чуть не отодрала, за Зюльмин сарай? – ударилась в печальные детские воспоминания Ухогорлоноисха. И если ее не прервать, то имя им будет легион.

– Ну, сарай-то вы спалили, – заступилась я за мамину честь.

– Так случайно же. Я просто немного не рассчитала с траекторией огненного шара, – обиженно пробухтела Катюха. – Но, как это не погано звучит, Лизка права. Ой, только не гордись, твоя правота – редкость огромная. Прямо практически нереальная. Мама твоя способна забить африканского бизона-зомби вязанкой чеснока. Упырь для нее так, размяться. Так чего же ее так испугало? Ответ один – она увидела кого-то, кого или любит до одури, или боится до мокрых штанов. Ну, или все в одном флаконе. Комбо, так сказать. А это может означать только одно…

– Что отец все таки жив, – борясь с головокружением выдохнула я. – Но какое отношение Холод имеет к бросившему нас козлу?

– Выясним. А пока отдыхать. Идите, девочки, выпытайте из Гарпии Павловны все, что она знает. Я догоню, – почесала подбородок Варькина, а делает она так только в одном случае…

В яранге горел огонь. Мамуля сидела за столом, благодушно прихлебывая чай из малюсенькой чашечки и вела неспешную беседу с блаженно щурящимся бомжом, обряженным в мамулин любимый байковый халат. Полик вытянул ноги, красиво обтянутые моими любыми носками с русалочками.

– Мамо, шо вы там буровили за упырюку, – сразу взяла быка за рога Лизка. Я посмотрела в мамин краснеющий глаз, теряющий благостность и оглянулась в поисках укрытия.

– Видимо не дошли вы до Гудвина. Жаль, слышите Апполинарий Рюрикович, Страшиле мозг не выписали сегодня. Видно разнарядки не было. А Тотошка ваш брехливый где? Опять какую-то пакость затевает?

– Мам, это очень важно, – ну, судя по ролям розданным нам сегодня, я не лягушонка, а трусливый лев. – Ты ведь отца видела?

– Я видела упыря, – рявкнула мамуля. – Кровопийцу и…

Она прервалась на полуслове, уставившись на бешено вращающую глазами Варькину, которая влетела в комнату и хаотично заметалась из угла в угол.

– Та, там, там, – заголосила Катька, в стиле деревенской девки Фимки. Мать достала из-под стола кол облепленный скотчем. Боже, я живу в постоянном дурдоме.

С улицы раздался грохот и нецензурная ругань. Что-то рухнуло, судя по звуку, в жидкую грязь.

– Банановая кожура, интересно, кто хряснулся? – хмыкнула Катька, пулей подлетела к Лизавете и ухватила ее за шиворот. Ухогорлоносиха сначала растерялась, но быстро взяла себя в руки и отвесила нахалке такого леща, что по комнате поплыл звон, сродни колокольному. Бомж-интеллигент вскочил с насиженного места и храбро закрыл собой мамулю. Зря. Она и его сметет, если начнется заварушка. Мама не разбирает где свои, а где враги, в моменты сильных душевных смятений. Тщедушный уж больно бедолага.

Я уставилась на дверной проем, ожидая пришельцев.

Холод был зол. Его глаза метали такие молнии, что я испугалась за сохранность деревянной избы. Чтобы ее спалить, достаточно искры, а тут целые небесные разряды. Ведро, болтающееся на шее красавца, придавало ему весьма брутальный вид. Ну чисто лыцарь печального образа. Единственное, что портило шикарного мерзавца, грязные потеки, стекающие с озверевшего лица на белоснежный ворот новой рубашки.

– Я же просила не искать меня, – ухмыльнулась я по-идиотски.

– А я не слушаю глупых жабок, неужели ты этого еще не поняла? Зато очень люблю лягушачьи ножки под соусом, – оскалился он, делая шаг вперед.

Господи, дай мне силы. Эти две дуры все таки оказались правы. Я схожу с ума по этому хамлу. И это трагедия вселенского масштаба. Потому что такие, как он, никогда даже не посмотрят в сторону такой как я.

– Хочешь котлету? – господи, из меня просто прет идиотизм. Что я несу? Какие котлеты? Он пришел, чтобы меня освежевать, а тут я с идиотскими предложениями, от которых онемели даже две мои холеры-подружки. Только мама тихо гыкнула, но это у нее от нервов.

– Котлету? – удивленно приподнял бровь Холод.

– Ну да. Из куриного фарша, – кивнув пошла к холодильнику. Все это сейчас было похоже на сцену из какого-то арт-хаусного кино. И застывший в дверях амбал, размером с паровоз, казался мне просто болванчиком, големом. И вообще, время словно застыло в этой дурацкой избе.

– Я обескуражен, – честно пробормотал Холод. Ничего удивительного, я бы тоже ошалела от моего предложения. Надо же – котлету. Не умыться от грязи, не присесть и поговорить. Но, я сделала то, что обычно делаю в минуты сильных потрясений – предложила пожрать. Это нормально. – Ты решила меня отравить? Или приворожить?

– Я решила поесть, – дернула я плечом. Надо же дурак какой. Приворожить котлетами из магазинного фарша. Такое по силам только совсем уж колдуньям. А я среднестатистическая тетка в центнер весом, без прошлого, скорее всего без будущего. И удел мой доживать свой век в компании с Чучмечкиными сородичами, старой девой. Да меня ни одна метла не выдержит. – Ты конечно незваный гость, но по этикету…

– Надо же, про этикет вспомнила, – прозвучал ехидный шепот Варькиной. Но мне до нее сейчас не было никакого дела. Весь мой дурацкий энтузиазм устремился на ошалевшего красавца миллиардера, остервенело дергающего себя за вымазанную грязью бороду.

– Не спугни, дура, – Лизка, падла. Вот я выйду из своего сомнамбулического состояния и поубиваю всех в этой комнате. – пуст поговорят. Идемте все. Я сказала, быстро.

– А котлеты с пюрешкой? Похожи на столовские? Я любил в интернате, с подливкой такой противной. Но нам их редко давали, – наконец решился Холод, и медленно пошел ко мне.

– С вермишелью. Но подливка есть. Мама вкусно ее делает, на муке и без томата, – боже, что я несу? А, точно, блюдо я несу с котлетами к столу и маленькую кастрюльку с макаронами. И слюной захлёбываюсь от нервов, запаха пищи и близости мужчины. Сожрать бы его вместо макарон с поливкой.

Индейцы курили трубку мира, мы будем есть котлеты.

– И компот?

– И компот, – кивнул гадкий миллиардер. – Только мне бы руки вымыть и умыться.

Я наконец-то оглядываюсь по сторонам. Интересно, а куда все делись? Только же тут были? Даже амбал исчез, только пояс от маминого халата грустно свесился с колченогой табуретки. Предатели.

– Там есть умывальник, – махнула я в сторону скрытого за занавеской таза, схватила котлету и целиком запихала ее в рот.

– Ах ты, бесстыдница, – ощерился Холод, – есть вещи, которые нельзя делать в одиночку. Могла бы и подождать. Схватил с блюда котлету прямо немытыми руками и заглотил, словно что-то незначительное. – Знаешь, Зина. Таким образом меня еще никто не снимал. Это просто высший пилотаж.

– Могу картошки пожарить, – от его близости я вдруг осознала, что не хочу есть, вот уж чудо. Зато появились желания более темные, в сравнении с которыми нервный голод ничто.

– Потом, – промурчал этот сладкий варвар, вырывая у меня из рук полупустое блюдо. Не помню, сколько там было мясных колобков, но видимо все мое чокнутое семейство сегодня осталось без ужина. – Картошка, это конечно очень круто, но я все же больше люблю французскую кухню. Знаешь, когда маленьких, чистеньких лягушечек жарят на раскаленных каменных пластинах злые бородатые повара. Говорят это блюдо афродизиак. Я бы попробовал.

– Ты пришел зачем? – наконец обретаю я дар нормальной речи, а не бредового писка.

– Сначала хотел просто поговорить. Но теперь, – он вдруг резко притянул меня к себе, подкинул в воздух, так что я почувствовала задом столешницу. Чертовы каменные губы вдруг врезались в мои. Блин, я же наверное пахну котлетами. Черт, черт, черт. А он, как всегда – идеален. – Теперь я хочу совсем другого.

– Пусти, – пискнула я, заерзав на занозистой поверхности.

– Не могу. Ты меня приворожила, – прошептал Холод в мой рот. Где все? Гадины, они оставили меня на съеденье страшному волку.

– Закричу.

– Да, детка. Я очень люблю когда кричат. Даже лучше – когда верещат, – хмыкнул этот извращенец прямо мне в рот. Я зашарила руками у себя за спиной, вспомнив, что оставила там молоток для отбивания мяса.

– Я молоток убрал, жабка, – горячо прошептал адский подонок. – Так что, один ноль в мою пользу.

Егор Холод

Женщины не слабый пол. Женщины испуганные и прижатые к стенке – пол убийственный и воинственный. Пухленькие «котлетки», загнанные в угол – пол абсолютно неудержимый и непредсказуемый.

– Один – один, – выдохнула лягушонка, глядя, как я мечусь по кухне вцепившись в горящие болью глаза и сметая на своем пути все, включая одуревшую кошку, почему-то прилипшую к моей спине и громко орущую.

– Ты ненормальная, – простонал я, боясь, что мои ясны очи просто вытекут после брошенной в них соли, которую спрятать я не догадался на свою беду. – Я же ослепну. Кому будет нужен бородатый, слепой миллиардер, любящий соевые котлеты? Ты же не пригреешь несчастного, вредная Промсарделька.

– Ты же говорил, что они тебе понравились, и не называй меня так обидно. А то я возьму молоток, – хныкнула Зина и носом еще при этом хлюпнула, так жалостно, что я передумал ее наказывать за членовредительство. – И вообще, ты сам виноват. Я защищала свои честь и достоинство, если тебе известно, что означают эти понятия.

– Нет, ни разу не слышал, – вредно пробурчал я, мечтая выдрать из глазниц слезящиеся гляделки. – Обязательно погляжу в словаре Даля. Но вообще, я пришел, чтобы поговорить, сестренка.

– Какая я тебе сестренка? – пропищала чертова девка, – тоже мне, братишка. Эк тебя от соли-то развезло.

– А ты не знала? Мы с тобой родня почти, жабка. Мы просто обязаны действовать сообща. Как противная царевна-Лягушка и прекрасный, восхитительный очень умный прынц.

– Иван-дурак. В сказке царевич дурковат был, – хмыкнула эта гангрена. – И поэтому выдумывал всякие небылицы и рыдал на груди прекрасной царевны, выклянчивая у нее всякие нужные вещи, чтобы похвалиться перед папулей и уделать своих родственничков. Ты мне никто, и это вселяет в мою душу робкие надежды, что ты оставишь меня в покое.

– Напрасны твои чаяния. Мы с тобой почти что сиамские близнецы.

– Я бы не выдержала такого перфоманса, – хмыкнула пышная ведьма. Господи, она ведь продукт человека, которого я ненавижу до судорог в челюсти. Но эти ее глазища, заглядывают так глубоко в мою черную душу, что я слепну уже не от соли, а от острого желания иметь эту булочку в своей коллекции гурме-трофеев. Представить, что ты слепишься со мной на всю жизнь, это же бррр…

Она передернулась вся, и у меня в голове отключился центр отвечающий за самосохранение. Мелкая, вредная, реактивная колбаса.

– Неужели я тебе так противен? – ухмыляясь я подошел к ней вплотную.

– Хуже змея, – выдохнула мерзавка.

– Соль закончилась? – видя, что она шарит ручонкой у себя за спиной, предвосхитил ее действия. – Так почему же ты не сопротивлялась, когда я тебя целовал? Или ты, мелкая, любишь змей?

– Придурок, – в ее голосе появились слезы и меня это жутко, просто до состояния заводного апельсина, порадовало и распалило.

– Да, сестренка. А еще скот, грязное животное и твой самый страшный кошмар, ну или сладкий грех, зачеркни ненужное, – прошептал в красное, как пожарный гидрант, маленькое ухо. Интересно, как так бывает? У этой Промсардельки все какое-то миниатюрное, невзирая на ее пышную стать.

– Что ты хочешь?

– О, а вот это уже конструктивный разговор. Детка, ты не думала, почему именно ты должна была меня слить? Кукловод решил одним выстрелом оборвать нам с тобой ниточки, – она вздрогнула, когда я прикусил мочку ее уха, и тихонько застонала. Нет, штаны надо покупать на три размера больше и желательно трикотажные, чтоб тянуться могли. Стрейч.

– Ну, мне приказали, после того, как ты, дурак, выкинул в сеть видео из спортзала, – зашипела Зина. Со стороны ей ответила таким же шипением чертова белая животина. Но я не обратил внимания на сей незначительный факт.

– Значит я дурак? А ты у нас светоч? А ты не думала, что это видео мне невыгодно. Или считаешь, я сам стал бы себя компрометировать в глазах общественности. Толстая тупица, вот ты кто, – прорычал я, нависая над испуганной моей яростью жабкой.

– Чуча, фас, – всхлипнула ведьма. Я заорал, когда белый шар врезался в мое лицо. Вопящее существо, состоящее из лезвий и ярости, вырвало клок из моей бороды и забилось в моих руках, вереща, как птица-вещун, каркающий сто лет несчастий.

– Он тебя обидел? – громогласно завопил кто-то, и комната начала заполняться сумасшедшими бабами. В руке самой страшной я увидел косу, мать ее. Косу, как у костлявой, забирающей души. Штаны точно придется менять. Да, исключительно стрейч.

– Чуча, моя девочка. – заныла мать Зины. Интересно. Где же Михуил? Его наверное уже принесли в жертву черной богине на заднем дворе «Шале на курьих ножках» кривым тупым ножом.

– Тамарочка, сейчас, сейчас, – заблажил мужик в бабском халате, из под которого торчали копыта такой волосатости, что мне даже стало интересно, родители его родили или связали из шерсти горного козла. Я даже забыл про боль в физиономии, наблюдая действо, достойное пера великого Босха.

– Не лезь, Полик, – прорычала та, что заглотила флешку, – я сама его размотаю.

– Ничего не сделал. Он меня просто поцеловал, – тихо прошептала Зина, но ее все услышали. В комнате воцарилась такая тишина, что можно было уловить звук ветра в ста километрах от избы.

– Я готов жениться, – глупо вякнул я, понимая, что сейчас меня казнят за поруганную честь Промсардельки. – Только Мишу верните.

– Я тут, шеф, – радостно гаркнул чертов предатель из темного угла юдоли демонов. – Горыч, тут открылись интересные факты.

Договорить он не успел. В моем кармане зазвонил телефон. Я вытащил трубку и не глядя на дисплей ответил на вызов.

– Котик. Нам надо увидеться. Тут такое произошло. Ты должен знать… Короче, может тогда ты перестанешь быть букой и снова я буду таять как воск в твоих руках, – не давая мне промолвить и слова, загнусил мобильник голосом Нельки. У меня свело зубы от льющейся в ухо патоки.

– Не о чем, – рявкнул я, не сводя глаз с Зины, которая слышала каждое слово этой дуры. Надо сменить телефон, слишком уж громкий у него динамик.

– Есть о чем, дорогой. У меня столько интересных историй есть про тебя, подкрепленных документами и другими доказательствами. Ты же не думал, что твоя кошечка глупенькая и не подстрахуется? И даже покупатель уже есть на твои секретики. Так что, пусик, ты встретишься с котенькой? Так что, ты меня любишь опять?

– Люблю, – моя ухмылка превратилась в оскал. Зато на Зининой мордочке появилось что-то такое тоскливое, что у меня заныли чертовы зубы. А еще мне стало страшно. Коса в руке страшной бабы сверкнула в тусклом свете свечи. Промсарделька пошла к двери.

– Зина, мне нужна ты. Твоя помощь, и этих вон, – вслед ей застонал я.

– Бог поможет, – даже не оглянувшись выдохнула эта ведьма. – Или эта твоя, которой ты только сейчас признался в любви. Ты подонок, Холод. А я с такими не якшаюсь. Чао-какао. Катись колбаской. Варькина вам покажет где выход.