Глава 16

Зинаида

Гад, подонок, скот, мерзавец, отвратительный, противный толстокожий носорог. Ему от меня нужна только помощь. Просто решил попользоваться, не гнушаясь даже поцелуями. Такими сладкими, что в голове мутится. Не побрезговал даже лягуху толстую поцеловать, лишь бы только заставить меня помогать. Всесильному, хитрому, наглому Холоду вдруг понадобилась содействие непримечательной зануды, у которой и мужика-то не было никогда в жизни. Потому что она глупая, закомплексованная и брезгливая. Такая брезгливая. Что готова была свалиться в объятия этого гада, мерзавца и дальше по списку, безо всяких условностей. Просто потому, что эти две дуры правы. Я реально втрескалась в запретный плод по самые мои, горящие от крамольных мыслей, уши.

– Близок локоток, а не укусишь, – всхлипнула я в огромную подушку в форме сердца, которую обняла руками и ногами. Только не подумайте, что синтепоновая думка изображает красивое сердечко, которые обычно дарят ко дню всех влюбленных глупеньким дурочкам. Фигушки, подушка Лизкиной бабушки повторяла очертаниями пламенный мотор, такой каким его изображают в анатомических атласах, с аортами там всякими, предсердиями и прочими желудочками. Где уж старая рокерша надыбала красотищу история умалчивает. Но «девичья подружка» оказалась страшно удобной. И рыдать в нее одно удовольствие.

– Доча, впусти, – истерично заколотилась в дверь мамуля. Зачем впускать, еще немного и она просто выломает хлипкую филенку. Но, я нехотя встала с кровати и поплелась отворять ворота.

– Ты одна там? – ожидая подлого предательства со стороны родительницы, поинтересовалась я, прежде чем повернуть ригель замка.

– Наглому хаму Варькина твоя обещала выдрать ноги, – хмыкнула мамуля. – Но они у него такие… Ну… В общем… Я бы не стала портить такой экземпляр. Мужик просто ходячая влажная фантазия.

– Мама, умоляю, – простонала я, впуская ее в комнату. – Не надо делиться со мной своими мыслями, касающимися…

– Не ной. Мой удел вон, из блюдца чай прихлебывает, – хмыкнула маман, и ее глаза подернулись счастливой дымкой. Боже, у меня будет отчим-бомж. Что ж, вполне в духе моей семейки.

– Мам, это правда? – наконец спросила я.

– Ну да. Апполинарий Рюрикович мне нравится, – кивнула кудрями родительница.

– Да нет, я про то, что сказал этот гад, – если честно, мне сейчас казалось, что я персонаж комедии абсурда. – Ну про отца, и про то…

– Мать его, дрищипотка, прости господи, такой прошмандой была. Но я ей благодарна. Приняла бедолага на себя удар. Думала бобра богатого со двора сманила и в счастье купаться станет. Эх. Папенька твой такой падалью был, чтоб его черти жарили активнее, что мне эту идиотку было даже жалко. А мальчишка ее вообще был жертвой. Я старалась немного его даже поддержать. В интернат носила вещи, конфеты там всякие к праздникам. Они его сдали в богадельню. Ну вот скажи, как мать может променять ребенка на тестикулоносителя? Я не понимаю. Кровиночку на упыря. Мальчишка-то потом затерялся, я не стала искать. А тут иду на днях по улице, а мне навстречу взрыв из прошлого. И нагло так. «Здравствуйте» говорит «Тамара Пална». Хочу говорит, дочу родную увидеть. Имею право. Вы мне, суки, должны все. Лишился я жизни своей и в этом виноваты вы. Выдеру, говорит, из вас сердца и сожру. О как. Представляешь. Не помню как до дома дошла, колготки сняла помню только и в морозилку убрала, ну чтобы стрелок… Не важно. Детка, может все-таки тебе объединиться с этим наглым парнем. Он тебя защитит. Да и смотрит на тебя этот мачо, как кот на сметану. А мне бы внуков…

– Ты снова за свое? – взревела я. Вот. И мама туда же. Сеет в моей душе сомнения, как тот змей-искуситель, с губами похожими на мятный мрамор.

– Ну, не я одна так считаю. Зин, Егор сказал, что ты в опасности и я ему ве…

Договорить мама не успела. Изба вздрогнула, и кажется подлетела в воздух. Мама бросилась к двери, в щель под которой начал заползать густой черный дым. Где-то вдалеке заверещала Варькина. И вот тут мне стало страшно по-настоящему.

– Шухер, – проорала Лизка, сунув в приоткрывшуюся щель черную, как у кочегара физиономию. – Надо валить. Бабка меня убьет за халупу свою. Ну если это твой Ромео. Я его… Черт, девочки, там не пройти, горим.

– Началось, – одними губами прошептала мама, – где моя Чуча, без нее не пойду.

Я впала в ступор. На лице Лизки был написан такой страх, что я поняла – нам гаплык. Так и умру не испытав любви и счастья. Господи, делать-то чего?

Дом снова содрогнулся, но теперь уже иначе. Бревенчатая стена с треском прыснула щепой. Лика заголосила на ультразвуке, мама заметалась по остаткам комнаты, громко крича имя любимой кошки. А я смотрела на смятый капот машины, из которой вывалился Холод.

– Я же говорил, что пригожусь. Прекрасные, очень умные принцы, всегда спасают всяких жаб. А потом их лечат поцелуями и у «кошкиболийками», – нахально, как и всегда хмыкнул этот наглый тип гражданской наружности и в мгновение ока оказался возле меня. И черт бы меня подрал, если сейчас, находясь почти на краю гибели, я не была счастлива до самой моей приключенческой задницы. – Вы позволите взять вас на ручки, или снова будете плеваться ядовитой слюной и кусаться.

– Ты дурак, – тупо улыбнулась я, с трудом сдерживаясь, чтобы самой не полезть ему на закорки. – И что ты тут делаешь? Зазноба твоя не дождется, и обидится.

– Ты ревнуешь, лягушечка? Не надо. Она в высоком терему живет, и сидит сейчас, свесив косу на улицу. Потому что дракон ее охраняющий, судя по всему, как раз где-то тут трется. А так мне неинтересно, – белозубо улыбнулся гад и хамло, и я заметила, что все его шикарное лицо порезано. Видимо когда он шел на таран поранился. Милый, милый.

– Обрыбишь, – рявкнула я, загибаясь от… Ревности? Да ну на фиг. Он просто не мог поступить иначе, и поэтому остался и не поехал к этой своей катамре. Просто решил поиграть в благородство, гад.

Дом догорел как-то очень быстро. Спустя полчаса мы стояли на пепелище, плечом к плечу. Почерневшая от горя и копоти Чучмечка, хрипела в маминых объятиях. Бомж Апполинарий, в обрывках халата, философски жевал губами и почесывал обожженную ногу. Вечер переставал быть томным прямо на глазах.

– Вещенски рвануло, – вздохнула Варькина, разрушая гнетущую тишину. В руках она держала невесть как уцелевшую в пожаре традесканцию в красивом оплавленном кашпо. – Котлет хотите? Я прихватила.

– Их подогреть не на чем, – понуро хныкнула я, глядя на исходящее копотью и дымом пепелище. – Костерок бы.

– Тут даже не шашлыки хватит, – обозрела Лизка апокалиптический пейзаж. – Бабка меня и изжарит на этих углях. Они к ее приезду как раз достигнут нужной температуры.

– А где Холод, – наконец отмерла я и заозиралась по сторонам в поисках коварного искусителя.

Егор Холод

Это какой-то парадокс. Просто идиотизм и буйное помешательство. Я никогда не добивался женщин. Они сами падали в мои объятия, по щелчку пальца, полувзгляду. И уж точно не обзывались как биндюжники и не членовредительствовали с завидным постоянством, лишая меня важных функций организма. А еще, меня всегда возбуждали стройные и гибкие бабы, похожие на прогонистых дорогих кобыл, и это было пределом нормы – болтающаяся на моем локте холеная стерва. Эдакий аксессуар, дополнение к шикарной машине и костюму от двух очень известных итальянских модельеров.

А эта толстая неуклюжая девка подошла разве что к бюджетной куртейке из сток-центра и мопеду. Но, отчего-то, именно это меня жутко в ней дразнит. Настолько, что я готов нажраться соевых котлет из ее маленьких ручек, которыми она крепко вцепилась в мой одуревший мозг.

– Ты сошел с ума! – проорал Михуил, видя, что я направляю, третью по счету, машину в стену пылающей хибары. – Я не так хотел сдохнуть, мать твою. Я думал загнуться во сне, где-нибудь на Сейшелах, принюхиваясь к стоящему на прикроватной тумбочке ящику с сигарами.

– У тебя очень приземленные мечты, друг мой, – хмыкнул я, вдавливая педаль газа в пол. – В нас пропал дух авантюризма. Мы перестали ломать дома толстых женщин. И стали забывать, что дома кое-кого ждет невеста Стелла. А этот кое-кто нагло подкатывает шары к страшной бабе, и выглядит при этом, как слюнявый идиот.

Она просто другая. Просто не такая, как все и это притягивает, раздражает все рецепторы, как дорогое блюдо в ресторане, сделанное из самых простых продуктов. И Мишка прав, я сошел с ума, и продолжаю катиться по наклонной, не в силах ничего с собой поделать.

– Банзай, – мой крик потонул в треске ломающегося дерева и скрежете сминаемого металла.

И чего я ожидал? Что чертова лягушонка упадет в мои объятия, объявит меня рыцарем Айвенго и подарит платочек?

– Ты дурак, – полыхнуло взглядом чертово отродье, скривив губы, похожие на клубничные дольки. – Очень долго меня спасал.

– Простите, леди, но мой Фортинбрас очень туго берет разбег, – в тон ей ответил я. И пусть меня разразит гром, если сейчас я не желал схватить ее поперек талии и не растерзать прямо посреди пылающих деревях.

– Знаешь, Холод. Ты не тянешь на принца на белом коне. Скорее на всадника по имени смерть. Но все равно спасибо.

– А ты чума, – не остался я в долгу. – Мы могли бы составить прекрасную пару.

– Не могли бы. Твоя пара ждет тебя уже долго. «Еду, любимая», – противно передразнила меня наглючая пышка, и закусила свою омерзительно-вкусную губу.

– Ты ревнуешь? – решил поддразнить я взбешенную фурию. Она фыркнула, так издевательски. А я-то надеялся, что попаду в точку. Но толстая лягушонка оказалась просто хладнокровной земноводной жабой, а не сказочной всепонимающей куколкой. Хотя, если она взмахнет рукой, то вполне может совершить магию и вырубить меня мослом, вылетающим из ее рукава. С нее станется.

А мне вдруг остро захотелось ее ревности, такой яростной, чтобы с швырянием в меня всяких горшков с цветами или чайников. И бурного перемирия после. И ее кожи под моими пальцами и кучу мелких радостей. Которые я, оказывается, пропустил в этой жизни.

– Я вызвал ментов и пожарных. Холод. Пора валить, – прошипел мне в ухо Мишка. – Только участия в массовых беспорядках и пожаре тебе не хватает для полноты картины. Зябзиков загнется от счастья, уж поверь. Холод-рецидивист, это прямая заявка на новую звездочку.

– Сколько можно? Бежим постоянно, как преступники, – прорычал я, оглядывая компашку, стоящую возле пепелища. Погорельцы не выглядели особо расстроенными. Скорее озадаченными. – С этими что делать? Не на улице же их оставлять?

– В гостиницу ты их не попрешь, – напрягся мой адъютант. – Это еще один повод тебя завалить. Холод, очнись, ты ввалил почти все свои активы в карьеру политика. Если сейчас тебя хлопнут, станешь нищебродом. Думаешь ты будешь нужен Промсардельке? Ей одной булки надо долларов на сто в день, судя по стати. Не прокормишь зазнобу свою. Давай решим все вопросы, а потом хоть обожрись ею. Не теряй башку.

– Я тебя убью, если еще раз скажешь про Зину плохо, – сжал я кулаки. Но где-то он прав, как это не прискорбно. Я не смогу защитить ее, если сам стану немощным. И это жутко бесит.

– Зин, я скоро вернусь, – шепнул в закаменевшую спину, затянутую закопченной пижамкой, в прорехи которой проглядывала молочно-белая кожа. Я не рыцарь. Скорее дурковатый царевич, в которого выпустила свою стрелу сказочная царевна-лягушка. Ну да. Вот так у нас получилось все, задом наперед.

– Не стоит. Иди к своей психической, – вредно фыркнула проклятущая поганка, и плечиком полным так дернула, что у меня засосало под ложечкой, как от голода. – И рыцарем тебе не стать. В них посвящали храбрых и благородных людей. А ты просто зажравшийся павиан. И вообще, не мешай, не видишь у нас проблемы. Хотя, тебе-то этого не понять.

– Ах, я мешаю? Это я трусь у тебя под ногами все время, и падаю тебе на голову, как птичья какашка? Это я, значит только и делаю. Что тебе проблемы? Дура, – рявкнул я, и зашагал в ту сторону, где по моим прикидкам пытался реанимировать машину Михуил. – Чертова идиотка. И чего я правда к ней прилип? Надо заканчивать и уезжать. Прав Михаил. Лучше быть богатым и всесильным, а не это вот все. Хватит, эта сказка становится все более страшной и непонятной. – Дать бы тебе по заднице.

– Мечтай, – показала язык горгона. И я чуть было не передумал трусливо смываться.