Глава 8

Два дня…

Я не видела Кирсанова уже два дня.

Он просто уехал, оставив меня в этой дыре. Свалил в город, скинув на своих помощников, и даже не интересовался, как у меня дела.

Хотя с чего он должен интересоваться? Я всего лишь бывшая обманщица-жена, которая в прошлом приложила много усилий, чтобы разрушить его мир. Все правильно, но обидно.

Да, я понимаю, что нет права на обиды. Что я теперь никто и звать меня никак, что никто не станет подстраиваться и думать о моем комфорте и тонкой душевной организации. Все понимаю, но от этого не легче.

Я такая дурочка, что до сих пор где-то глубоко в душе считаю его своим мужем и по этой причине места себе на нахожу. Думаю, где он, с кем он, почему не звонит. Извожу себя дурными мыслями, бешусь, а вместе с тем хочется выть от боли.

Почему я раньше думала, что играючи справлюсь с этим? Откуда вообще такая мысль взялась? Почему я считала себя железной леди, которой чужды обычные чувства и переживания. Что месть — это главное, а все остальное я сумею настроить по собственному усмотрению. С чего я вообще взяла, что это возможно? Что крутить и манипулировать чужими чувствами легко и безопасно?

Я ведь уверена была, что запросто влюблю в себя Макса. Приручу, заставлю есть с руки, а когда его сердце будет полностью принадлежать мне — играючи растопчу, причинив столько же боли, сколько испытала Аленка. Сделаю это запросто, и при этом у меня самой ничего и ни в одном месте не дрогнет.

Ой, дура…

В такие игры можно играть только в одном случае — если ты циничная сволочь, которой на все насрать. А мне то ли сволочизма не хватило, то ли цинизма, то ли мозгов. В любом случае не справилась, и теперь имею, то, что имею.

Аленки нет. Моего брака нет. Меня нет. Зато есть измученная, забитая любовь, которая все еще трепыхается и никак не сдохнет.

Охранники мной тоже не интересуются. Приносят три раза в день еду, стоят под дверью ванной комнаты, когда я туда иду, да патрулируют под окнами, на тот случай если я решу поиграть в ниндзя и спуститься по стене.

Кругом западня и никакого просвета. Но меня не тюрьма моя вынужденная напрягает, и не сторожа. Меня мучает неизвестность. Сколько мне тут сидеть? Что потом? И когда появится Макс?

Почему он не появляется?

Хотя с чего я взяла, что он будет сам сидеть в этой дыре и пасти меня. На хрен я ему сдалась? После всего, что натворила…

У него работа, своя жизнь, и возможно прямо сейчас он утешается с какой-нибудь девицей.

Да что ж так плохо-то?

На третий день сидеть взаперти становится совсем невмоготу. Я изнываю, места себе не нахожу. Готова орать, крушить все, что попадется под руку, рвать волосы на голове. Единственное утешение — мой малыш. Я часами сижу, уставившись невидящим взглядом в окно и положив руку на живот. Пытаюсь уловить хоть како-то движение. Конечно, слишком рано, но порой мне кажется, что чувствую что-то легкое, будто крылья бабочки касаются изнутри. Живот еще почти плоский, в растянутой футболке его и вовсе не заметно. А если встать перед зеркалом, то можно заметить набольшую выпуклость, будто я просто люблю вкусно и много кушать.

Интересно, как долго мне удастся водить за нос бывшего мужа? Он же не слепой. Он видел меня и в одежде, и без, знает каждый мой изгиб. Рано или поздно заметит перемены в движениях, в том, как веду себя, как берегусь, непроизвольно прикрывая самое ценное.

Это всего лишь вопрос времени, когда Кирсанов посмотрит на меня и спросит: какого хрена, дорогая моя бывшая жена? Какого, мать твою, хрена?

Я не хочу думать о том, что он потом сделает. Запрещаю себе это, но мысли все равно тянутся и тянутся, причиняя неимоверные мучения.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я пытаюсь упросить охранников, выпустить меня погулять. Хоть ненадолго побродить по вечерним дорожкам среди могучих сосен, но в ответ получаю равнодушный отказ. Распоряжения от хозяина не было — на остальное им пофиг, и хоть в лепешку расшибись.

После очередного хладнокровного «нет» меня прорывает:

— Я устала сидеть в заточении! — швыряю подушку в того, кто принес ужин. Мужик уворачивается, умудрившись ничего не расплескать на подносе, но ни слова не говорит, — хватит молчать! Я хочу на улицу! Хочу гулять! Хочу общаться с друзьями и заниматься своими делами!

Меня накрывает по полной, а мой тюремщик лишь жмет плечами.

— Вопросы не к нам.

— А к кому? К хозяину вашему? К этому равнодушному чурбану, который меня тут бросил? Посадил в клетку и объедками подкармливает?

В ответ получаю невозмутимое:

— Еда свежая.

Вообще непробиваемый! Вышколенный пес, выполняющий только приказы хозяина.

Как же меня все бесит! Пытаюсь найти умные слова, но во мне сейчас столько обиды и ненужных эмоций, что не справляюсь. Голос становится визгливым

— Вы знаете, что это насильное задержание человека? Знаете, что это статья?

— Хочешь поговорить про статьи? — раздается позади меня.

Язык моментально прилипает к нёбу, а ноги наливаются свинцовой тяжестью.

Кирсанов… Все-таки вернулся.

Стоит, подпирая плечом косяк и, не отводя от меня вызывающе наглого взгляда, неспешно расстегивает запонки на руках.

Я и рада, что он вернулся, и дышать не могу от боли, которая захлестывает, стоит только увидеть бывшего мужа.

* * *

Охранника, как ветром сдувает. Вышколенный пес без лишних команд понимает, что сейчас самый подходящий момент просто исчезнуть.

Мы остаемся вдвоем. Я — разобранная, нервная, и равнодушный он.

Смотрит на меня исподлобья, чего-то ждет. А я не знаю, что сказать. У меня разрывается в груди, кровоточит и надсадно бухает.

— Все? — хмыкает бывший муж, — разговор окончен?

Я по-прежнему не могу совладать со своим речевым аппаратом, а Макс отталкивается плечом от косяка и разворачивается, чтобы уйти.

— Максим…

— Ммм? — холодный взгляд через плечо.

— Где ты был все это время?

— Какая тебе разница?

Черт. Больно.

— Я просто спросила.

Он возвращается и подходит ко мне, останавливается на расстоянии вытянутой руки, но кажется, что между нами пропасть в сотню километров. Я не чувствую его. Он больше не подпускает меня, закрыт. Бетонная стена, колючая проволока и двести двадцать — все что нужно знать о его границах по отношению ко мне.

А когда-то любил, боготворил до дрожи. Смотрел, как на самую большую драгоценность, а я радовалась, что так все удачно складывается, что клиент тепленький и полностью в моей власти.

Насмешка судьбы. Он разлюбил, узнав какая я на самом деле, а я поняла, что люблю, лишь когда все потеряла. Такой вот хреновый пасьянс у нас получился.

— Что именно тебя интересует, Таисия?

Я люблю свое полное имя, но только не в его исполнении. Мне больше нравилось, когда Макс называл меня Таськой, Тасенышем, просто Тасей. А теперь создается ощущение, будто я посторонняя.

Хотя, почему будто?

Он ждет ответа, а я не могу произнести ни звука. Приходится несколько раз кашлянуть, прежде чем выдавливаю банальное:

— Работал?

— Как обычно.

Это не тот вопрос, который я хочу задать, и Кирсанов это знает. В красивых холодных глазах ожидание. Я не должна спрашивать, права не имею, но слова сами срываются с губ:

— Ты был с другой женщиной?

Боже, зачем?! Зачем мне это знать?! И так в груди дыра размером с кулак…

Я не знаю, на что надеялась, спрашивая о таком, что хотела услышать, но Максим не собирается облегчать мои мучения и с убийственным равнодушием отвечает:

— Допустим. Дальше что?

Вот и все.

В тот же миг начинает казаться, что кроме его одеколона я улавливаю ноты чужих духов. Что-то пряное, терпкое, дорогое. Совсем не такое, как у меня.

Паранойя.

Замечаю пятно на воротнике рубашки. Похоже на помаду. Не слишком яркую, розовую. Мне же кажется?

Мы цепляемся с Максимом взглядами, и я понимаю, что ни черта не кажется. Что он и правда был с кем-то. Просто потому что захотел, потому что имеет право, как и любой свободный, неженатый мужчина.

Он никому и ничего не должен. А особенно бывшей жене, протащившей через все круги ада.

— Ничего, Максим…Ничего.

В горле саднит и каждое слово дается мне с огромным трудом. Как и каждый вдох — легкие залиты кислотой. Она кипит, разъедая плоть, причиняет дикую боль. Антидота не существует, нейтрализовать нечем.

— Хочешь что-то сказать — говори, — Кирсанов провоцирует меня.

— Мне нечего сказать.

Я отступаю от него. Пячусь, стараясь оказаться как можно дальше, потому что близость обжигает в плохом смысле этого слова. Я беззащитна перед ним. Прежняя броня рассыпалась, а новая пока не наросла.

— Да? А мне показалось, что у тебя есть какие-то претензии ко мне.

Я удрученно качаю головой:

— Ты волен делать то, что хочешь.

— В точку, милая! Все, что хочу. Даже трахаться с тем, кого сам выберу, а не с тем, кого ты мне подсунула.

Удар ниже пояса. Он это знает и ему пофиг. В его круг задач больше не входит забота о моем душевном состоянии. Свободен.

— Ты в своем праве, — я с трудом сглатываю, — а я в своем, поэтому хочу знать, сколько мне еще здесь торчать?

— Пока мне не надоест, и пока твоя подельница не объявится. Уверен, с ее появлением станет гораздо интереснее, — он снова разворачивается, чтобы уйти, — я устал. Не беспокой меня.

Каждое его слово, как пощечина. Очередное указание на то, как мало я теперь значу в его жизни.

— Не буду, — шепчу ему вслед, но Максим уже не слышит.

Он ушел, не потрудившись прикрыть за собой дверь.

Я закрываю ее сама, и только после этого всхлипываю, зажав себе рот ладонью.

В голове звучит безразличное «дальше что», и запах гребаных духов в каждом секундой все сильнее.

Пока я сидела здесь, взаперти, он был с другой девушкой. Это была разовая акция или у него появилась постоянная пассия назло мне? Или не назло? Может он просто встретил другую, от которой кайфует, так же как когда-то кайфовал от меня. А может, даже сильнее. Может, нашел в ней утешение, и она своей лаской залечивает раны, нанесенные моими когтями. И теперь он будет каждый раз возвращаться, насквозь провоняв чужими духами, будет смотреть вот так же равнодушно и ни о чем не жалеть.

Черт! Черт! Черт!

Визжу в ладонь.

Мне не должно быть так плохо! Не должно! Это всего лишь дурацкие бесполезные эмоции! Я же умная! Стратег, мать вашу! Заранее все просчитала и знала, чем все это закончится, так какого хрена?!

Стоит закрыть глаза и представляю его с другой! То с Алексой, то с кем-то еще. Не могу избавиться от этих видений, не могу дышать. И ничего не могу с этим сделать. Разве что…сбежать.

Надо уносить отсюда ноги, пока еще от меня хоть что-то осталось. Прямо сейчас!

* * *

Я дожидаюсь, когда дом полностью погружается в тишину и темноту, и выхожу из комнаты. Одета все так же нелепо и не по погоде, но у меня нет времени выбирать наряды. Да и нарядов нет.

У меня вообще ни хрена нет! Кроме меня самой и ребенка под истекающим кровью сердцем. И никто в этом мире мне не в состоянии помочь. Потому что та боль, которая так прочно поселилась в душе, сегодня стала во сто крат сильнее.

Кирсанову ничего не надо делать, чтобы заставить меня страдать. Достаточно просто вот так, исчезать на несколько дней, а потом возвращаться, принося с собой мерзотный запах чужих духов.

Я все еще считаю его своим. Дура! Не отпустила, не избавилась. Наоборот, так плотно увязла, что не продохнуть.

А он больше не мой! Он может быть чьим угодно! И одна мысль об этом причиняет дикие мучения.

Я не могу себя пересилить, все логические доводы и расчеты разбиваются об одну единственную преграду. Я его люблю.

Вот и все. И нет ни малейшего шанса укрыться от боли. Беззащитна.

В потемках спускаюсь вниз. Крепко держусь за перилла, чтобы не навернуться по ступеням, а оказавшись внизу, не оборачиваясь, иду к дверям.

Я знаю, где сейчас находятся охранники. Не просто же так все это время сидела в комнате и сопли жевала. Знаю с какой периодичностью они устраивают обходы, знаю, сколько времени занимает крюк по заднему двору и дорожкам, уводящим от дома в лес.

Сейчас самый простой путь через центральный выход.

На крыльце горит фонарь, но я быстро смещаюсь в тень. С минуту стою, не двигаясь, прислушиваюсь, думаю.

Калитка в воротах заперта, но открыть ее изнутри — не проблема.

Только далеко ли я уйду? На дворе снова ночь, пусть нет дождя, но погода не располагает к долгим прогулкам. Снова замерзну, заболею…

Смещаю взгляд к машине Кирсанова. Угнать? Пожалуй, не стоит даже пробовать. Опыта в таких делах у меня нет, облажаюсь.

Ладно, черт с ним. Погнали.

Я делаю первый шаг, чтобы спуститься с крыльца. И в тот же момент боковым зрением замечаю справа красный тлеющий огонек в тени под навесом.

Кирсанов! Мать твою! Переменная, которую я не учла в своем плане. Он же должен спать! Я была уверена в этом!

Только ни хрена он не спит. Стоит, молчит, смотрит на меня. Не вижу его лица, но чувствую взгляд, и сердце проваливается до самых пяток.

Отступаю на шаг назад.

Он делает еще одну затяжку.

Еще шаг.

Откидывает окурок в сторону.

Я натыкаюсь спиной во входную дверь. Тяжелая металлическая ручка больно упирается в бок.

Кирсанов идет в моем направлении.

Теперь я могу видеть его лицо. Зубы стиснуты, на скулах желваки. В глазах — черная буря, которая ничего хорошего не предвещает.

Нервы сдают в тот момент, когда он ставит ногу на первую ступень. Я разворачиваюсь, дергаю на себя дверь и влетаю в дом. Проскакиваю холл-гостиную, по лестнице мчусь наверх с такой скоростью, будто за мной демоны гонятся.

А демон только один, и я слышу его тяжелые шаги у себя за спиной.

Заскакиваю в свою комнату-камеру и закрываю дверь. Замка на ней нет, и пока я судорожно осматриваюсь по сторонам в поисках того, чем бы можно было подпереть, она снова распахивается. С такой силой, что от ее удара о стену содрогается весь дом.

На пороге Максим.

— И далеко собиралась?

— Я вернулась, — огрызаюсь, а у самой внутри все переворачивается.

— Не думал я, что ты настолько глупа, чтобы решиться на еще один побег.

— А я не думала, что ты такой жестокий сукин сын.

— Мммм, — хмыкает, — и кто же меня таким сделал?

— Отпусти меня, Макс! Просто отпусти! Не хочешь отпускать — сдай в полицию. Пусть они вершат правосудие. Не ты!

— Кто-то заговорил о правосудии? Надо же, какая ирония. Когда сама приговоры выносила, о нем даже не задумывалась.

— Я сделала то, что должна была, — пячусь от него, потому что Макс продолжает надвигаться, — Ты человека погубил и даже не понял этого. И никто бы тебя за это не наказал! Полиции плевать на таких вот, которые попользуют глупую девчонку и бросают.

— Хватит делать из меня чудовище! Я ни к чему не принуждал твою подругу. Расстались мы по обоюдному согласию. И что бы там потом с ней не происходило, я об этом не знал!

— Тебе было насрать!

— Конечно, мне было насрать. Всего лишь мимолетная девка, которой я никогда и ничего не обещал!

Я не выдерживаю и отвешиваю ему пощечину. Ладонь обжигает, а в темных мужских глазах вспыхивает что-то настолько лютое, что сердце в пятки уходит.

Сейчас он меня убьет… Закопает в своем сосновом лесу и никто, никогда не узнает о том, где покоятся мои кости.

Страшно!

Я проскакиваю у него под рукой и несусь прочь из комнаты, но не успеваю добраться даже до порога. Максим перехватывает меня. Рывком разворачивает к себе лицом и с силой впечатывает спиной в стену:

— Все, зараза. Добегалась.

Я пытаюсь пнуть его, но он блокирует. Упираюсь ладонями в грудь, пытаясь оттолкнуть его от себя — бесполезно. Слишком злой, слишком сильный. Слишком чужой и беспощадный.

— Убери от меня свои лапы! — задыхаюсь от неравной борьбы.

И в то же время, дурацкое сердце пропускает удар. Потом налетает на ребра и проваливается вниз.

Зачем он подошел так близко?

Взгляд Кирсанова цепляется за мои губы. Намертво прилипает к ним. Обжигает.

— Не смей!

Это последнее, что я успеваю сказать, прежде чем у него срывает тормоза.

Бывший муж впивается в мой рот злым поцелуем. Требовательным, лишенным даже намека на ласку. И я как дура тут же пьянею.

У меня немеют колени! Воздуха не хватает. И тело, как всегда жадное до его прикосновений, мгновенно откликается.

Из последних сил отпихиваю его от себя, но мозги проигрывают эмоциям. Здравый смысл, вопящий о том, что так нельзя, что все станет еще сложнее, сдается под натиском желания.

В этом нет ничего хорошего или правильного. Я буду жалеть. Уже жалею, даже еще ничего не сделав. Но не могу остановить ни его, ни себя.

То, что между нами происходит, не имеет ничего общего с тем, что было раньше. Голые инстинкты, злость, неконтролируемая похоть и желание подчинить.

К черту прелюдии. К черту кровать. Прямо здесь, у стены, до конца не раздеваясь. С рычанием и хриплыми стонами, с пошлыми шлепками и не менее пошлыми словами.

Остро, на грани, почти больно.

Хотя почему почти? Больно! Он наматывает мои волосы на кулак, тянет так, что вынуждена запрокинуть голову, а я со всей дури впиваюсь когтями в его бедро.

Никто никого не жалеет.

Мы больше не муж и жена. Мы враги.

…А потом, когда все заканчивается, я опустошенно стекаю по стене на пол, а Макс поправляет одежду и уходит, не сказав ни слова.