54

Я растерянно бреду по бесконечному больничному коридору. Гул вентиляции смешивается с далекими голосами, шагами, звоном тележек.

Запах хлорки, лекарств, чужих духов…

Павла нет. Он исчез, растворился в этой лабиринте белых стен и тяжёлых дверей. «Побыть одному»… Где? В каком углу этой ледяной крепости он спрятался от мира, от страха за отца, который, возможно, умирает прямо сейчас?

То назад оглянусь — только мелькание белых халатов. То приоткрою какую-нибудь дверь — палата с чужими, страдающими лицами, или кабинет с гудящими приборами. Очередная дверь, неприметная, серая. Рывком тяну ручку.

— Ты что тут делаешь? — Резкий голос сзади заставляет меня вздрогнуть и отпрыгнуть от двери.

Оборачиваюсь. Медсестра.

Полненькая, щеки румяные, как яблоки, стрижка химией мелкой волной. Смотрит строго, руки в боки.

— Кого ищешь-то? — переспрашивает она, смягчая тон лишь на капельку. — Уж не того ли грустного красавчика, что во внутреннем дворике сидит?

— Его! Его! — оживляюсь я, уже делая шаг вперед.

— Эх, дура ты, дура! — окликает меня медсестра, качая головой. — Не туда! Сначала к лестнице, да! Но потом — налево! К запасному выходу! Через него — и как раз во дворик выйдешь. Не проскочи!

Спасибо! — бросаю через плечо и уже бегу. Ноги подкашиваются от волнения. Лестница. Поворот налево. Вот он — тяжелый стальной блок двери, покрытый облезлой серой краской. Толкаю изо всех сил — скрежещет, поддается неохотно. Вываливаюсь на маленькое крыльцо.

И замираю на верхней ступеньке.

Воздух!

Чистый, прохладный, пахнущий травой и влажной землей после недавнего дождика. И... тишина. Только шелест листвы над головой, редкое чириканье воробья где-то в кустах, да навязчивый стрекот кузнечика в зарослях у забора. Где-то далеко, за стенами больницы, гудит дорога — ровный, глухой фон.

На второй лавочке под старой раскидистой липой — Паша. Локти уперты в колени, сцепленные пальцы в замок.

Голова опущена. Профиль пусть немного оплывший, но все же резкий, напряженный — скула выдалась вперед, челюсть сжата. Взгляд уткнулся в потрескавшийся асфальт под ногами, невидящий. Весь он — сгусток отчаяния и страха за отца.

Меня не видит. Не слышит. Он там, в своей бездне.

Не бегу к нему. Не кричу: «Паш! Все будет хорошо!» Знаю — не поверит. Слова сейчас — пустой звук, жалкая попытка заткнуть чудовищную тишину горя. Стою на крыльце. Минута. Две. Дышу этим воздухом, смотрю на его согбенную спину.

И чувствую, как в груди, поверх тревоги и соболезнования, просыпается что-то давно забытое, теплое и щемящее. Нежность. Настоящая. Не к мужу, не к любовнику, а к этому человеку. К его уязвимости. К его немой боли. Желание не утешать словами, а быть. Просто быть рядом. Дышать с ним одним воздухом. Держать его за руку, чтобы он знал — он не один. Что эту ночь, этот страх, любую беду он может пережить. Потому что я рядом. Не как жена, не как бывшая. Как родная душа.

Спускаюсь с крыльца неслышно, на цыпочках, боясь спугнуть хрупкую тишину дворика. Подкрадываюсь к скамье.

Сажусь рядом. Чувствую, как Паша весь коротко, едва заметно вздрагивает, когда я опускаюсь на скамью, но он не отстраняется. Не говорит: «Уйди».

Медленно, осторожно, протягиваю руку. Мои пальцы скользят по его напряженному предплечью, находят сведенные в замок кисти. Аккуратно, ласково, расслабляю его хватку. Его пальцы холодные, влажные. Мои — теплые. Переплетаю их с его пальцами. Сжимаю крепко его ладонь. Молчу.

Над нами шелестит липа. Ветерок играет прядью моих волос, касается щеки прохладой. Чирик! — где-то близко. Стрекот насекомого то затихает, то вспыхивает с новой силой. В луче солнца, пробившегося сквозь листву, плывет паутинка. Она тонкая, почти невидимая, но солнце ловит ее — и она вспыхивает на мгновение яркой серебряной искрой, прежде чем исчезнуть в тени.

Смотрю на эту искру, чувствую под пальцами холод его руки, его дрожь, его живое, страдающее тепло. И понимаю.

Вот этот миг: Тишина, шелест, его рука в моей, наша общая боль… Это и есть вечность. Точка, где две души, израненные, запутавшиеся, наконец проросли друг в друга. Срослись. Стали одним целым. Не мужем и женой. Не любовниками. Чем-то большим. Глубинным. Навсегда. Даже если завтра мы разойдемся по разным дорогам. Эта связь — навсегда.

Тишину разрывает его голос. Тихий. Хриплый. Полный такой нагой, детской беспомощности, что у меня внутри все сжимается:

— Мне страшно, Мира. Так страшно.

Не могу держать теперь только его руку. Что-то внутри рвется наружу, сильнее страха, сильнее рассудка.

Я подаюсь к нему. Вся. Плавно, но без колебаний. Моя свободная рука скользит вверх по его напряженной спине, нащупывает основание шеи, где пульсирует жила. Пальцы впиваются в жестковатые, теплые волосы у затылка. Ладонь другой руки, все еще сцепленной с его, мягко разжимается, освобождая его пальцы лишь для того, чтобы моя рука обвила его плечи.

Тяну его к себе. Нежно, но настойчиво. Его голова, тяжелая от горя, бессильно опускается. Моя щека прижимается к его щеке. Кожа его горячая, чуть шершавая от короткой щетины

Вдыхаю полной грудью его запах – знакомый, родной, смесь дорогого одеколона с нотками черного перца, его пота и больничного хлора. Он заполняет меня, смешиваясь с ароматом земли и липы.

Дышу в его висок. Чувствую, как он весь дрожит подо мной – мелкой, неконтролируемой дрожью загнанного зверя. Мои губы почти касаются его уха, когда выдыхаю шепот. Тихо. Так тихо, что его должно заглушить биение наших сердец и шелест листьев. Но я знаю – он услышит. Каждое слово должно впитаться в его кожу, дойти до самого нутра:

— Я тоже боюсь, Паш... — Голос срывается, — но давай не будем… забывать, что мы все же есть друг у друга…я рядом.

Мы теперь узнали друг друга не только в радости, но и в горе.

Пусть и после развода.