55

Воздух больничного дворика – влажный, с ароматом скошенной травы, мокрой земли после полива и лекарств.

Но все это перекрывает единственный, самый важный запах в мире – запах Миры.

Лаванда и немного лимонной терпкости. Зарываюсь лицом в ее волосы.

Глубокий, судорожный вдох. Втягиваю его в себя, как утопающий глоток воздуха.

И чувствую, как по щекам, горячим от стыда и отчаяния, катятся слезы. Соленые и обжигающие.

Я не могу их остановить. Не хочу.

Ее руки – теплые, сильные ладони – скользят по моей спине.

Нежно, но уверенно. Плавные, успокаивающие поглаживания через тонкую ткань пиджака.

Каждое прикосновение — якорь..

Каждое движение говорит мне «Я здесь. Держу».

А я? Я разбит. Отец там, за этими стенами, возможно, умирает.

Мать – ледяная статуя то ли горя, то ли злорадства и мести.

Весь мир съежился до этой скамейки под старой липой, до запаха ее волос и жгучей боли под ребрами, где бьется мое растерянное сердце.

— Ты рядом... — вырывается у меня хрипом, надрывным, сдавленным. Голос чужой, сорванный. Я прижимаюсь к ее шее сильнее, чувствую тонкую цепочку под губами, теплоту ее кожи.

Теперь я понимаю, что значит. Она рядом. Словами не объяснить, это можно только почувствовать.

Еще один глубокий, дрожащий выдох прямо в ее волосы.

— Мира… ты рядом… и мне уже не так страшно…

Вот оно. Признание. Стыдное, детское, но правдивое. Страх отца, страх будущего, страх собственной немощи – все еще клокочет внутри, но оно уже не разрывает меня изнутри.

— Я был таким дураком, Мира... — шепчу я, снова вдыхая ее аромат Голос хрипит, слова дрожат. — Таким дураком...

Я потерялся в этой жизни, потому что не знал, чего ждать от будущего и как в этом будущем жить.

Но сейчас, здесь, с теплом Миры на моей спине, с ее дыханием у моего виска, мое будущее кажется... не таким страшным.

Просто другим этапом. Этапом, который можно прожить не так, как мой отец.

Сила возвращается. Медленно, как прилив. Не та показная бравада, что была раньше, а тихая, глубокая решимость. Я должен бороться. За отца. За мать. За то, чтобы наши с Мирой дороги, даже если они разные, не заканчивались такой же ледяной пустотой.

Сначала я был мальчиком, потом юношей, а затем мужчиной, но теперь пора быть человеком, который не забывает о своей любви, не боится самого себя.

Мне нужно увидеть ее глаза. Сейчас. Я мягко, с неохотой, отстраняюсь. Ладони сами находят ее лицо – теплое, влажное от моих слез или своих? Не важно. Обхватываю скулы. Пальцы дрожат, но я держу. Вглядываюсь. И в них – отражение моего страдания, моей слабости. И – понимание. Никакого осуждения. Только та же боль и... какая-то бесконечная нежность.

— Прости меня... — хриплю я, и слезы снова подступают, но я не отвожу взгляд. Глажу большими пальцами ее щеки, шею, чувствую подушечками биение пульса у нее на горле. Быстрое, как у птички. — Прости меня, Мира... За все мои слова... За мой страх... За мою трусость... За мое... малодушие… Ты кричала, а я не слышал.

— Теперь слышишь?

— Слышу и вижу

Я не могу больше без ее запаха. Снова подаюсь, прижимаюсь лбом к ее виску, ныряю носом в ее волосы. Глубокий, очищающий вдох. Лаванда. Терпкий дикий лимон. Дом. Мое спасение. Мое будущее.

— Теперь я знаю... как я должен жить... — шепчу ей на ухо, и в голосе впервые за этот кошмарный день появляется что-то твердое. Основа. — Как жить... чтобы не жалеть.

Тоска, скука, растерянность – они испарились. Сгорели в этом огне страха и слез. В груди – пустота, но не страшная. Чистая. Готовая заполниться чем-то новым. Сильным. Я поднимаюсь со скамьи. Колени немного подкашиваются, но я выпрямляюсь. Во весь рост. Впервые за годы чувствую землю под ногами не как зыбкую трясину, а как твердь.

Оглядываюсь на нее. На Миру. Мою бывшую жену. Мою... что? Спасительницу? Союзницу? Того человека, без которого я бы рухнул здесь, на этом асфальте, под этой липой.

Протягиваю руку. Ладонь открыта. Дрожи уже почти нет.

— Спасибо... что ты рядом, Мира. — Говорю четко, глядя прямо в ее еще влажные глаза. — Теперь я знаю... что это значит. Это... теперь для меня не просто слова.

Она вкладывает свою ладонь в мою и тоже встает. Слабо улыбается:

— И тебе спасибо, Паша, что ты рядом. Так рядом ты никогда не был со мной. Мы никогда не были так рядом друг с другом.

И она права.

Мы сначала были влюблены, а потом любили друг друга очень простой любовью, которая не была запятнана предательством, ложью, усталостью и претензиями, а теперь…

Мы знаем, кто мы есть, и нас это не пугает. И даже если наступит конец света, то мы есть друг у друга.

И что забавно. Не наш брак определил нашу ценность друг для друга, а развод.

— Я сегодня начинаю жить иначе, Мира.

Это клятва. Самому себе. Мире.

Больше не потеряюсь. Не спрячусь. Буду жить осознанно и с благодарностью за эту руку, протянутую мне здесь, на краю пропасти.

И за ту любовь, что, оказывается, не умерла. Она просто ждала, когда я перестану бояться будущего достаточно, чтобы увидеть ее снова. Вот она. В глазах Миры. В тепле Миры. В этом дворике, пахнущем травой и лекарствами.

Мне не страшно.

И я больше не хочу убегать или отталкивать Миру.

— Да и не смотрел ты на меня так даже тогда, когда в первый раз поцеловал, — хмыкает Мира.

— Не имею я права теперь тебя целовать, — слабо улыбаюсь, — вот и остается только смотреть.

Она замирает. Губы ее – бледные, чуть потрескавшиеся – складываются в едва уловимую, но такую знакомую улыбку. Ту, что в прошлый раз предвещала нечто непредсказуемое. Поцелуй на глазах всех родственников, которых я собрал в ЗАГСе.

— Но… у меня такое право есть, — говорит она тихо.

Шаг. Короткий, решительный. Она встает вплотную. Так близко, что я чувствую тепло ее тела сквозь одежду, слышу ее дыхание – чуть учащенное.

Поднимает взгляд. В ее глазах – не вопрос. Утверждение. Вызов.

Сердце останавливается. Замирает где-то в горле. Весь мир сужается до ее лица, до этих глаз, до губ, которые сейчас… сейчас…

— Об этом ты не подумал, да?

Неужели она меня поцелует?