56

Она поднимается на цыпочки. Руки ее скользят по моим плечам, обвивают шею. Я не дышу. Не могу. Вижу, как ее ресницы дрогнут, как губы ее – теплые, чуть влажные – мягко, но неумолимо приближаются к моим. Никакой спешки. Никакой нерешительности. Только ясное намерение. Право, которое она взяла.

Первое прикосновение ее губ – легкое, как дуновение. Просто касание губ.

Она целует меня. Павла. Сломленного. Найденного. Вновь увиденного.

Электрический разряд бьет от точки соприкосновения по всему телу – к макушке, к кончикам пальцев.

Потом… потом она целует меня по-настоящему. Глубже. Тверже. Ее губы двигаются против моих, не прося, не умоляя, а… утверждая. Возвращая. Напоминая. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что есть сейчас

Опухшее лицо пробивает боль, но это боль удовольствия и нежности.

Я не целую в ответ. Пока нет.

Я застыл. Позволяю Мире и ее теплу, нежности, прощению, ярости, любви захлестнуть меня. Ее пальцы впиваются в мои волосы у затылка, притягивая мое лицо к себе сильнее.

Мы одновременно выдыхаем.

Я слышу стук своего сердца – гулкий, безумный, как барабанная дробь перед атакой.

Но она все же отрывается от меня. Не резко. Медленно. Ее губы чуть приоткрыты, дыхание сбивчиво. Глаза смотрят в мои, ищущие, вопрошающие. Что теперь? Что дальше?

Я поднимаю руку. Касаюсь ее щеки. Провожу пальцем по влажной дорожке – то ли от ее слезы, то ли от моей, оставшейся на ее коже. Шепчу, и голос мой хрипит, но это уже не голос разбитого человека. Голос того, кто нашел опору:

— Что ты со мной делаешь?

— Если бы я сама знала.

Доносится шорох с крыльца.

Мы с Мирой поворачиваем лицо на звук.

На крыльце замерли моя и ее мамы. С круглыми глазами, бледные и растерянные, а затем они обе синхронно всхлипывают и закрывают рты пальцами с аккуратным и строгим маникюром.

Я вижу в них не скандальных бабок, которые любят всех поучать и унижать, а пожилых женщин с трагичными судьбами.

Их не любили, а сами они в силу своего воспитания и ожиданий от общества не смогли взбунтовать.

— Они опять поцеловались, — доносит ветер шепот моей бывшей тещи.

— Да видела я, — с привычным раздражением отвечает моя мама, — не слепая я еще… у него там отец помирает, а он… целуется…

Раньше бы я возмутился, разозлился, а сейчас слышу в словах мамы растерянность и радость за то, что я целуюсь с Мирой.

Просто она не может иначе.

За столько лет она разучилась проявлять свои истинные эмоции, с броней презрения и высокомерия она намертво срослась.

— Тебе теперь нельзя быть слепой, — мама Миры фыркает, — у тебя теперь муж будет лежачим.

— Что-то сомневаюсь, что он согласиться быть лежачим, — моя мама кривится. — Не доставит он мне такого удовольствия.

— Мама, — говорю я, — это что еще за разговоры?

— Твой отец либо помрет, либо в итоге все равно встанет на ноги, — мама закатывает глаза.

— Врач сказал, что он сейчас стабилен, — мама Миры спускается на несколько ступенек, — и… ему повезло, что твоя мама была рядом с ним, а не спала, например, — оглядывается на мою маму, — ты же обычно дрыхнешь до часов двух, — вновь смотрит на меня. — Сейчас к нему никого не пускают, поэтому можем разъезжаться. Как будут свежие новости, так нам позвонят.

Торопливо возвращается к моей маме и сердито шепчет:

— Мы их спугнули.

— А пусть не расслабляются, — моя мама кидает снисходительный взгляд на нас, и он неожиданно теплеет на секунду, а затем хмурится и опять ворчит, — если вы решите пожениться, то я уже не стану заниматься пригласительными.

— Так твоему сыночку сначала надо развестись, — едко подмечает моя бывшая теща, — бессовестный, без развода и лезет к моей дочери. Кто его таким воспитал?

Уходят. тяжелая железная дверь с громким скрежетом закрывается за ними, и Мира, красная от смущения, медленно выдыхает:

— Оказывается и в сорок пять можно стесняться поцелуев…

Только я хочу осмелеть и тоже ей ответить поцелуем, как на крыльцо выходит отец Миры. Строгий, мрачный и неторопливый.

Он медленно спускается по ступенькам, неспешно шагает к нам. Останавливается перед нами и тяжело вздыхает, глядя на Миру:

— Прости меня.

Глаза у Миры округляются.

Да что там.

У меня самого заплывший глаз приоткрывается от шока.

Этот старый вредный козел не знает таких слов.

Не знал.

— Что? — переспрашивает Мира и не моргает.

— Прости меня, — мой бывший тесть продолжает хмуриться. — Все могла быть иначе, Мира. Теперь я это знаю.

Опять молчание, и когда Александр хочет уже уйти, то Мира решительно резко хватает его за руку и разворачивает к себе:

— Сделай, что бы теперь все иначе.

— Теперь? Когда я могу в любой момент инфаркт поймать?

— Тогда зачем просишь простить тебя? — Мира задает резонные вопрос. — Да, тебе семьдесят, но будет и восемьдесят…

— Как далеко ты заглядываешь дочка…

— Это еще десять, а, может, еще больше, папа, — шипит Мира. — Так проживи эти десять лет не так, как жил…

— Смогу ли я?

— Сможешь! — зло и уверенно рявкает Мира. — Что ты распустил сопли? Мама тебе за сопли разве уважала? — пауза дрожащий шепот. — Любила…

Глаза моего тестя темнеют от подступающих слез, белки краснеют и он отворачивается. Шагает к крыльцу, нервно приглаживая седые волосы. Замечаю, что у него дрожит рука.

— Какой-же он все-таки говнюк, — шипит Мира.

— А со слухом у меня все в порядке Мира, — Александр оглядывается и щурится, — если я говнюк, то ты говнючка. Устроила нам тут всем черте что… — замолкает и хмурится, а после одобрительно добавляет, — и правильно сделала. И это могла сделать только ты. У остальных… яиц бы не хватило.

Мира всхлипывает и делает шаг к отцу, но тот вскидывает руку в предостережении:

— Нет, Мира. Не надо меня сейчас обнимать… — голос становится глуше, — а то готвоить вам похороны… А мне… все же хочется еще пожить лет десять, а то и больше…

‍