57

— Как папа? — спрашиваю я Пашу, который сидит задумчивым изваянием на крыльце моего дома и жует травинку.

Сажусь рядом.

— Мать забрала его домой, — говорит Паша и хмурится. — Он и говорить теперь не может.

— Блин…

— Старость, не радость, — хмыкает Паша. — А мама решила за ним сама ухаживать.

Я молчу, а Паша хмурится сильнее:

— Это какое-то извращенство.

— Твоя мама любит папу…

Паша переводит на меня снисходительный взгляд и тяжело вздыхает:

— Все это не по любви, Мира.

Синяк почти сошел с его лица. Осталось лишь синеватое пятнышко у уголка глаза.

— И знаешь, — Паша хмурится, — я стоял наблюдал со стороны, как мама папу кормит с ложечки… Он с такой яростью на нее смотрит, но…

— Что?

— Смотрит, Мира, — горько отвечает Паша. — Смотрит, понимаешь? В нем ничего к маме моей не было, а теперь взгляда не отводит, а она… ему рот вытирает, улыбается и последние сплетни рассказывает.

— И правда… извращенство… — соглашаюсь я.

Смотрю перед собой. Что за отношения у наших родителей? Почему тогда, когда были силы и энергия, они ничего не изменили в своей жизни. Или хотя бы могли попытаться…

Павел лезет во внутренний карман пиджака и протягивает мне вчетверо сложенный листок:

— Вот.

Я разворачиваю. Это свидетельство о расторжении брака.

— О, — тяну я, — ты теперь дважды разведен. И как ощущение?

За ехидным вопросом я прячу мое нелогичное и внезапное волнение.

— Будто и не был во второй раз женат, — коротко хмыкает, — с тобой-то я когда развелся, то бы невероятно доволен собой. Вырвался, освободился…

Я сворачиваю свидетельство о расторжении брака в трубочку и этой трубочкой несколько раз бью Пашу по его глупой голове:

— Какая же ты сволочь.

— Свободная сволочь, — ловко выхватывает свидетельство, разворачивает его из трубочки и складывает обратно в четыре раза. Хитро косится на меня, — Ты и я… свободные…

Я бровями многозначительно играет.

Я смеюсь, потому что Паша сейчас не властный, не пугающий, не соблазнительный, а неловко игривый.

И испуганный.

Все еще боится, что я его прогоню, а я не хочу его прогонять, но и лезть целоваться тоже пока не желаю.

Мне нравится просто так сидеть с ним на крыльце. Да, это не великая страсть, сбивающая с толка и заставляющая женщину терять все мысли.

Это иное удовольствие.

Удовольствие от присутствия человека рядом.

— Кстати, — прячет свидетельство во внутренний карман пиджака и лезет руками в боковые карманы.

Сосредоточенно шарится в них.

Я заинтересованно замираю, и Паша через несколько секунд протягивает мне коробок спичек.

— Спички? — недоумеваю я и забираю странный брезент.

Легкий. Там точно спичек. Паша подарил мне пустой коробок? Что с ним? Разочарованно вскрываю коробок, а затем вскрикиваю, когда из него вылетает белая бабочка, и в испуге прижимаюсь к Паше, который смеется и приобнимает меня.

Бабочка порхает над моей головой и улетает.

— Паша, блин… — выдыхаю я и сердце бешено колотится.

— Да, многое изменилось, — он целует меня в макушку и смеется, — ты теперь от моей романтики не краснеешь и смущаешься, а орешь.

Пашины пальцы тепло прижимают мое плечо на секунду дольше необходимого. Сердце глупо ёкает где-то в районе горла. Я отстраняюсь, но не резко, а как бы нехотя, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от его смеха и этого внезапного объятия.

— Идиот, — выдыхаю я, пытаясь скрыть улыбку и остатки испуга. Смотрю вслед бабочке, пока она не растворяется в теплом вечернем воздухе над кустами сирени. — Где ты только такие глупости берешь?

— В карманах бездонных, — парирует Паша, его глаза все еще смеются, но в глубине, кажется, таится облегчение, что я не оттолкнула его всерьез. Он берет у меня из рук пустой спичечный коробок.

— Так твоя романтика раньше была другой! — я бью его по плечу.

— Это была не моя настоящая романтика, — он вдруг становится серьезным и вглядывается в мои глаза, — это была выученная романтика. Эта была та романтика, которую отточили до меня целые поколения.

Тишина. Только вечерние звуки сада – стрекот кузнечиков, далекий лай собаки. Он не оправдывается.

Мимо нас пролетает та самая бабочка, которая меня напугала до криков, и я задумчиво провожаю ее взглядом, а после смотрю на Пашу.

— Я не хотел идти к тебе с цветами, — он касается моего подбородка. — Хотел принести бабочку. И не купить ее, а поймать, спрятать и притащить тебе.

— Это было неожиданно признаюсь я, — чувствую, как к лицу приливает кровь смущения, — и, Паш, вот я начала смущаться.

— И надо сказать, — он подается ко мне ближе, — ловил бабочек на газоне у дома родителей. Мама смотрела на меня в окно и шокировано с кем-то разговаривала по телефону.

— Наверное, моей маме.

— Конечно же, ей, — Паша прячет коробок спичек в карман пиджака. — С кем еще она поделиться, как ее сорокопятилетний сын прыгает по газону.

И я понимаю, что он сейчас уйдет, потому что у посиделок на крыльце есть свой срок.

— У меня сегодня на ужин запеченные перепелки, — говорю как бы невзначай.

Паша немного разворачивается ко мне и вскидывает бровь, ожидая подробностей.

— Но есть одна проблема, — продолжаю я.

— Какая?

— Я купила лишних перепелов, — серьезно отвечаю я, — их слишком много для меня одной, а на завтра они уже будут жесткими.

— Какая беда, — подхватывает Паша, и его глаза вспыхивают надеждой, что сегодня его ждет вкусный и уютный ужин. — Я могу помочь тебе.

— Правда? — я тоже поддаюсь в его сторону и кончики наших носов почти соприкасаются.

— Ради тебя я готов на все, — выдыхает он, и зрачки его расширяются, — только попроси.

— Тогда… немедленно поцелуй меня, — приказываю я.

— Тогда… немедленно поцелуй меня, — приказываю я.

Паша замирает. Смех в его глазах гаснет, сменяясь чем-то глубоким, почти пугающим в своей серьезности. Воздух между нами сгущается, наполняясь стрекотом кузнечиков и гулом собственной крови в висках. Он не спешит. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на губах, потом снова поднимается к глазам – ищет разрешения, сомнения, ловушку.

Он вздыхает. Теплый, прерывистый вздох, от которого мурашки бегут по моей спине. И наклоняется.

Целует.

Он касается уголка моих губ, потом скользит к центру. Никакой спешки, никакой напористости.

Дрожь пробегает по его руке, все еще лежащей на моем плече.

Я отвечаю. Подаюсь навстречу, позволяя губам слиться в настоящем поцелуе.

Он углубляет поцелуй, но все еще медленно, будто боится спугнуть. Его пальцы в моих волосах у затылка, моя рука сжимает складку его пиджака на груди.

Он первый отрывается, но лишь на сантиметр, его лоб касается моего. Дыхание сбивчивое, теплое на моей коже.

— Позволь мне остаться на ужин, — он шепчет, и в его голосе слышится мужская мольба. — Я хочу побыть с тобой еще немного.

— И я, — честно признаюсь. — А потом давай выйдем просто погуляем?

— Погуляем? — удивляется Паша.

— А это уже моя романтика, — кокетливо пожимаю плечами.