Глава 4

Я прислушался к ощущениям своей оболочки. Состояние оценивалось как критическое. В висках пульсировала тупая, ритмичная боль, мысли путались, превращаясь в вязкую, неповоротливую кашу. Полное отсутствие пищевого интереса — я с трудом заставил себя влить в желудок чашку горячего травяного отвара.

Нейронные сети реципиента забили тревогу, посылая настойчивый химический сигнал: надо покурить, и всё пройдёт.

Я замер, поражённый осознанием. Я, Великий Иллитар, Верховный Трибунал и Хранитель Кодекса, вершитель судеб целых галактик… испытываю ломку? Страдаю от примитивной наркотической зависимости⁈ Это было не просто унизительно. Это было оскорблением самой моей божественной сути.

Остаточная память Ильи тем временем услужливо подкинула координаты: верхняя полка шкафа, под старыми свитерами. Заначка. Четыре нетронутые пачки.

Я подошёл к шкафу и достал прямоугольную картонку. Пальцы предательски дрогнули, предвкушая знакомую моторику.

«Всего пара затяжек, — прошептала биохимия мозга. — Только чтобы стабилизировать систему и снять синдром».

Я отшатнулся от шкафа, испугавшись собственных мыслей. Я становлюсь слишком человечным. Эта биологическая оболочка начала заражать меня. Нет, не вирусом — чем-то куда более разрушительным. Слабостью.

С глухим рычанием я скомкал пачку в кулаке. Сгрёб с полки остальные три и направился в санитарный узел. Местный утилизатор отходов, работающий на гидродинамическом смыве, отлично подойдёт для приведения приговора в исполнение! Я бросил смятые упаковки в фаянсовую чашу и нажал на кнопку. Бумага и табак закружились в шумном водовороте и исчезли в недрах канализации.

«Зря», — тоскливо и обречённо отозвалась память Ильи.

Я вышел из подъезда в утреннюю прохладу, гордясь своей маленькой, но принципиальной победой над физиологией. Однако испытания на этом не закончились. Возле лавочки словно из воздуха материализовался подросток в мешковатой одежде. Память подсказала, что его зовут Витёк, и он живёт во втором подъезде.

— Илья, закурить не найдётся? — с надеждой спросил Витёк.

Я остановился. Просканировал взглядом его незрелый, растущий организм, и во мне снова проснулся Хранитель Кодекса. Я решил оперировать исключительно фактами.

— Температура горения табачного изделия составляет порядка восьмисот градусов по шкале Цельсия, — методично и сухо начал я. — В процессе термораспада выделяется свыше четырёх тысяч химических соединений, из которых минимум сорок являются доказанными канцерогенами. Систематическое вдыхание данного аэрозоля снижает полезный объём лёгких на пятнадцать процентов в первые пять лет и гарантированно сокращает эксплуатационный ресурс твоего тела на десять — пятнадцать земных лет, параллельно запуская необратимые мутации на клеточном уровне.

Подросток завис. Он несколько раз моргнул, переваривая обрушившийся на него массив статистических данных, затем разочарованно скривился:

— Не душни, а? Нет так нет.

Я дошёл до пункта ожидания общественного транспорта как раз в тот момент, когда громоздкая металлическая машина с шипением закрыла двери и отчалила от остановки. Я сверился со временем и висевшим на боковой стене расписанием. Автобус ушёл на две минуты раньше заявленного срока. У этих аборигенов всё функционировало с вопиющими погрешностями: они умудрялись нарушать собственные графики не только опозданиями, но и преждевременными действиями. Локальный хаос, возведённый в абсолют.

Я извлёк из кармана смартфон и открыл навигатор. Алгоритмы бесстрастно сообщили, что следующая транспортная единица прибудет лишь через пятнадцать минут. Пеший маршрут до конторы оценивался местной системой в двадцать одну минуту. Мой внутренний вычислитель мгновенно выдал оптимальное решение: если увеличить темп шага на тридцать процентов от стандартного, я прибуду на рабочее место быстрее, чем доеду на автобусе. И, таким образом, не допущу нарушения трудовой дисциплины в виде опоздания. А если побежать, так ещё и заранее прибуду.

Расчёт был безупречен. Подвела оболочка.

Когда я распахнул дверь офиса конторы, моя грудная клетка ходила ходуном, а лёгкие со свистом втягивали кислород. Пульс зашкаливал, отдаваясь тяжёлыми ударами в висках, а по спине катился липкий пот. Биологическая оболочка Ильи оказалась совершенно не приспособлена к интенсивным кардионагрузкам.

— Ого, Таранов! — раздался из коридора насмешливый голос шефа. Маньков стоял с бумажным стаканчиком кофе и с ухмылкой разглядывал моё красное, покрытое испариной лицо. — Ты что, кросс бежал? Или за состоятельным клиентом по улице гнался?

— Гнался. — коротко ответил я. На длинные диалоги не хватало дыхания.

— И? Догнал? — похоже, что шеф поднимал себе настроение ежедневным подтруниванием над Ильёй.

Я проигнорировал издёвку и попытался выровнять дыхание.

— Да, — сипло, но твёрдо ответил я, проходя к своему рабочему месту. — Есть перспективное дело.

Услышав про дело, Маньков мгновенно перестал улыбаться. В его глазах мелькнула настороженность коммерсанта, который чует потенциальную прибыль, но уже научен горьким опытом.

— Дело — это хорошо, — протянул шеф, подозрительно прищурившись. — Только давай так, Илюха… Лишь бы это было нормальное, денежное дело. А не как вчера, понял? Моё сердце ещё одной бабки с котом или уборщицы не выдержит. И пожалуйста — не задирай больше администрацию бизнес-центра. Точнее — никого не задирай. Администрация, вроде про нас забыла, но лучше не отсвечивать.

Я сел за рабочий стол, чтобы подготовить черновики документов для обращения в салон красоты. План был логичен: как только сосед Витя привезёт доверенность, мы быстро вобьём персональные данные в шаблон и будем полностью готовы нанести визит ответчику. Однако оптимизировать временные затраты не получилось. В дверь постучали, и в кабинет заглянул Виктор.

— Привет! — Здравствуй, проходи, — кивнул я. — Как раз хотел заняться вашим делом.

Сосед прошёл внутрь, плотно прикрыв за собой дверь, и опустился на стул.

— А жена где? — спросил я.

— Дома, — ответил Виктор. — Не хочет она никуда ходить. Ты же сказал, что можно просто привезти доверенность.

— Можно, — подтвердил я.

Виктор вытащил из внутреннего кармана сложенный вдвое нотариальный бланк и протянул мне. Я быстро просканировал документ — полномочия были прописаны корректно. Я перенёс паспортные данные его жены в подготовленный шаблон претензии, распечатал бумаги и убрал их в папку.

— Поедешь в салон со мной? — спросил я, поднимаясь из-за стола.

— Я могу тебя подкинуть, но внутрь заходить не буду, — покачал головой сосед.

— Почему?

— Боюсь, что не сдержусь и дам кому-нибудь в бубен, — мрачно признался Виктор, сжимая кулаки. — Юля рыдает сутки напролёт, смотреть на это невозможно. У меня нервы на пределе.

— В бубен — это незаконно! — жёстко осадил его я. — Умышленное причинение вреда здоровью.

— Вот именно, — тяжело вздохнул Виктор. — Натворю дел, а ты потом будешь меня из тюрьмы вытягивать. Поэтому я лучше тихо посижу в машине. От греха подальше.

Мы подъехали к громадному торговому комплексу — центру притяжения нашего района. Парковка перед ним напоминала растревоженный муравейник, автомобили жались друг к другу, отвоёвывая каждый квадратный метр асфальта. Место было проходным и, несомненно, весьма прибыльным.

Виктор, как и обещал, заглушил мотор и мрачно вцепился в руль.

— Я здесь подожду, — глухо бросил он, глядя исподлобья на сверкающие витрины. — Иди, Илья. Сделай их.

Я кивнул, выбрался из машины и неспешно направился к входу. Искомое заведение располагалось на самом престижном месте — на первом этаже, укрывшись от торговой суеты за тонированными стёклами и маня прохожих вывеской с вычурными золотыми буквами — «Афродита».

Толкнув тяжёлую дверь, я переступил порог. Обитель эстетики встретила меня приглушённым, интимным светом, тихой, убаюкивающей музыкой и густым, обволакивающим ароматом сандала, сквозь который пробивался холодок медицинского спирта.

За стойкой ресепшена восседали две миловидные девицы. Идеально прямые спины, безупречные укладки и те самые вошедшие в моду миндалевидные глаза. Увидев меня, они одновременно, словно по взмаху палочки невидимого дирижёра, расплылись в заученных улыбках.

— Добрый день! — проворковала та, что сидела слева, мягко хлопнув невероятно длинными ресницами. — Вы к нам на процедуры? Желаете записаться в мужской зал или, может быть, вас интересует уход за руками?

— У меня претензия, — спокойно ответил я, опуская папку на беломраморную стойку.

Дежурные, безупречные улыбки испарились с их лиц мгновенно, словно кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Вся иллюзия сладкого радушия растаяла без следа, уступив место настороженному холодку.

— Претензия? — переспросила девушка слева, и её голос из воркующего стал подчёркнуто сухим. — Какого рода?

— О некачественно оказанных услугах, — вежливо пояснил я, — приведших к весьма печальным последствиям для здоровья вашей клиентки.

Девицы переглянулись и тревожно зашушукались, склонив друг к другу идеально уложенные головы. Та, что ещё минуту назад предлагала мне маникюр, пододвинула поближе пластиковый лоток для бумаг и небрежно бросила:

— Ну, оставляйте нам. Мы передадим.

— Боюсь, этот вариант нас не устроит, — я позволил себе мягкую, терпеливую улыбку, за которой скрывалась стальная хватка Закона. — Руководство? Начальство сейчас на месте? Мне нужен управляющий или директор. Тот, кто обладает полномочиями, чтобы официально принять этот документ. К тому же… — я сделал многозначительную паузу, — мы ведь вполне можем договориться и решить это недоразумение мирным путём, не доводя дело до официальных инстанций.

— Хорошо, мы кого-нибудь пригласим, — неохотно процедила одна из них, пряча глаза и возвращаясь к монитору.

Ожидание затянулось. Я просидел на мягком кожаном диване в фойе почти двадцать минут, вдыхая приторные ароматы парфюмерии и слушая расслабляющую музыку, которая с каждой минутой казалась всё более назойливой. Наконец, таинственный «кто-то» соизволил явить себя миру.

Ко мне вышла женщина лет тридцати. Лицо её выражало крайнюю степень светского недовольства тем фактом, что её оторвали от действительно важных дел. При этом выглядела она безупречно: волосок к волоску, хищный маникюр, макияж, с которым и на красной дорожке не стыдно показаться. Не удостаивая меня приветствием, она молча взяла бумаги, бегло, по диагонали, просмотрела текст претензии, привычным жестом шлёпнула на мою копию печать, размашисто расписалась и небрежно протянула лист обратно.

— Нам надо поговорить, — начал я, забирая документ и готовясь изложить наши условия.

— Здесь телефон есть? — перебила она, даже не потрудившись меня дослушать. Женщина раздражённо кивнула на бумагу, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. — С вами созвонятся.

Не удостоив меня больше и лишним взглядом, она развернулась на высоких каблуках и растворилась в недрах заведения, унося с собой шлейф надменности и дорогих духов. Я остался стоять посреди фойе, чувствуя, как внутри закипает вполне земное, горячее возмущение. Такого барского пренебрежения — не столько даже ко мне лично, сколько к самому понятию порядка и справедливости — стерпеть было решительно невозможно.

Покинув обитель красоты, я быстрым шагом пересёк залитую солнцем парковку. Рывком открыв дверцу, я опустился на пассажирское сиденье. Виктор, истомившийся от ожидания, тут же повернулся ко мне:

— Ну что? Как там?

— Пока никак, — мрачно ответил я, глядя сквозь лобовое стекло на вычурную золотую вывеску. — Но мы их разорвём.

Сосед удивлённо моргнул, явно не ожидая от меня такой эмоциональной реакции. А я вдруг поймал себя на мысли, что эта спесивая дама из салона умудрилась сделать то, чего не удавалось многим: она меня по-настоящему, по-человечески взбесила. И теперь это дело перестало быть просто рутинным процессом. Оно стало делом чести для Верховного Трибунала.

Виктор высадил меня у подъезда, а сам отправился на поиски свободного парковочного места. Я направился к спасительной двери парадной, предвкушая тишину, но путь мне преградило стихийное собрание.

Возглавляла этот дворовый трибунал Марина. За её спиной переминались с ноги на ногу ещё несколько жильцов, чьи лица выражали крайнюю степень гражданской озабоченности.

— Илья! — торжественно провозгласила Марина, преграждая мне дорогу. — А мы тебя ждём. Это — наш актив. Инициативная группа.

Активисты дружно закивали.

— Мы хотим обсудить нашу стратегию, — заявила Марина. — Как мы будем бороться с реновацией?

— А вы готовы? — спросил я.

— Готовы! — уверенно ответил сосед из первого подъезда, имени которого я не знал, но помнил, что все в доме называли его Семёныч, и что был он человеком среди соседей уважаемым.

— Потому что житься нам теперь не дадут! — подключился худощавый мужик из нашего подъезда. — Уже сегодня диверсия была.

— Какая диверсия? — спросит я. — Ну-ка давайте подробнее, что случилось?

— У нас всю первую половину дня воды не было: ни горячей, ни холодной! — ответил худощавый. — Поди, Юлиан что-то мутит.

— Да никакая это не диверсия, дядь Паш! — отмахнулась Маринка. — Я с сантехником разговаривала. Они канализацию прочищали, пришлось воду перекрыть.

— Так и было, — подтвердила бабка. — Какая-то сволочь в нашем подъезде несколько пачек сигарет в унитаз смыла, вот канализация и забилась.

— И вправду сволочь, — согласился дядя Паша. — Сигареты в унитаз. Кстати, Илья, у тебя сигаретки не будет?

— Нет, — ответил я и мысленно добавил: «Я их утром в унитаз смыл».

Стало стыдно. Невероятно стыдно. Но кто ж знал, что этот смыватель окажется не универсальным? Многое ещё мне предстояло узнавать об этом мире.

— Так что, обсудим стратегию? — слова Марины вывели меня из раздумий.

— Стратегия не возникает из воздуха. Она вырабатывается по ходу процесса, — терпеливо ответил я. — Для начала мне необходимо детально посмотреть документы, которые…

— А чё тебе их смотреть, Илюх? — вдруг бесцеремонно вклинился в разговор скрипучий, насмешливый голос.

Из-за спин активистов вынырнул щуплый, взъерошенный мужичок. Память реципиента мгновенно выдала справку: дядя Петя, четвёртый этаж, местный эксперт по всем вопросам мироздания.

— Будто ты в них хоть что-то понимаешь, в бумагах этих! — радостно закончил он.

Марина вспыхнула:

— Пётр Николаевич, в каком смысле? Илья, вообще-то, юрист!

Дядя Петя обидно и раскатисто расхохотался.

— Да какой он юрист? Смех один! Бумажки перекладывать. Вот мой племянник, Лёха — вот это юрист! Международного класса, между прочим!

Активисты, как по команде, потеряли ко мне всякий интерес и с благоговением повернулись к дяде Пете. Магическое словосочетание «международного класса» подействовало на аборигенов гипнотически.

— Он такие дела выкручивал! — воодушевлённо вещал дядя Петя, размахивая руками. — Банки нагибал! Кредиты безнадёжные списывал! Нефть туды-сюды гонял, только контракты шелестели!

— Пётр Николаевич… — робко подал голос кто-то из толпы. — А ты можешь с ним поговорить? За наш дом?

— А чё я-то? — гордо приосанился дядя Петя. — Сами поговорите. Он у меня сегодня в гостях совершенно случайно оказался, вареники лопает. Лёха! — вдруг истошно завопил он, задрав голову и сложив руки рупором. — Лё-о-оха! Выходи!

В окне четвёртого этажа материализовалась жующая рыжая физиономия. Субъект посмотрел на толпу внизу, неопределённо кивнул и скрылся в недрах квартиры.

Буквально через минуту подъездная дверь с тяжёлым лязгом распахнулась. На крыльцо, лениво вытирая губы тыльной стороной ладони, ступил специалист по международному праву и нефтяным контрактам. Светило юриспруденции предстало пред дворовым судом в пёстрой рубахе-гавайке, небрежно расстёгнутой на груди, и широких шортах до колена.

— Привет, граждане! — поприветствовал он публику, окинув собравшихся снисходительным, почти отеческим взором. — Говорят, сносят вас?

— Да вот… сносят, — нестройно, с робкой надеждой ответила толпа, взирая на рыжего спасителя.

— Не парьтесь, вообще не беда! — беспечно заявил Лёха. — В таких делах что главное? Главное — знать нужных людей.

— А вы-то… знаете? — с придыханием спросил кто-то из задних рядов.

Лёха самодовольно усмехнулся, поправив воротник гавайки.

— Обижаете! Конечно, знаю. Занесём кому надо, и всё — забудут про ваш дом. Как пить дать забудут. Ровно на пять лет.

— А почему только на пять? — нахмурилась Марина, в которой деловая хватка начала понемногу брать верх над слепым трепетом перед авторитетом.

— Ну как же, — Лёха назидательно поднял палец. — Потом же новый генплан примут, то да сё, перераспределение городских бюджетов. Но вы не отчаивайтесь, мы и там вопрос решим! У нас вон годами дома стоят, числятся аварийными, и ничего — живут люди, не тужат! Так что не переживайте, граждане, я за вашим домом присмотрю.

— Занесём кому надо, говорите? — мой голос прозвучал негромко, но почему-то заставил Лёху слегка напрячься и перестать теребить воротник рубахи. — Это очень интересная правовая позиция, коллега. Позвольте уточнить детали? Куда именно вы планируете… заносить?

Лёха смерил меня снисходительным взглядом, но в его глазах мелькнула лёгкая неуверенность. Он явно не ожидал, что кто-то посмеет задавать вопросы по существу.

— Ну как куда? — он хохотнул, пытаясь сохранить лицо перед активистами. — В эту… в Архитектуру, ясен пень. Главняку ихнему. У меня там кенты.

— В Главное управление архитектуры? — я вежливо приподнял бровь. — Поразительная осведомлённость. Вот только Архитектура не занимается решениями о сносе и расселении. Они согласовывают фасады и красные линии. Решение о Комплексном развитии территории принимает Межведомственная комиссия при городской администрации, а реализует Департамент управления имуществом.

Толпа активистов замерла. Марина медленно повернула голову к Лёхе.

— Да это одно и то же, чё ты докопался! — Лёха слегка покраснел и отмахнулся, но уже без прежней вальяжности. — Суть-то ясна! Бабки решают всё. Одному занесём, он сам с кем надо поделится. Главное — начать, а там разберёмся.

— Допустим, — я кивнул с ледяным спокойствием. — А что насчёт вашего обещания, что про дом «забудут на пять лет» до нового Генплана?

— Ну да, — буркнул Лёха, переминаясь с ноги на ногу. — Пятилетка, планы меняются…

— Генеральный план города утверждается на двадцать лет, а не на пять, — отрезал я, и мой уверенный тон заставил дядю Петю испуганно вздрогнуть. — Более того, если решение о КРТ уже принято и дом внесён в списки под снос, механизм запущен. Никто про него не «забудет». По закону на проведение торгов и выбор застройщика даётся от шести до двенадцати месяцев. Если вы возьмёте у соседей деньги, обещая им пять лет спокойствия, через полгода к ним приедет бульдозер.

— Малый риск есть всегда, — согласился Лёха. — Но кто не рискует… у тех дома сносят.

— К нам приедет бульдозер, — повторил я. — А к вам — Следственный комитет.

При упоминании Следственного комитета Лёха совсем поник и про риск почему-то говорить не стал. А я обвёл взглядом притихших жильцов и сказал:

— Уважаемые соседи. То, что вам сейчас предлагают, юридически квалифицируется по двум статьям. Для вас — статья двести девяносто первая: дача взятки. До пятнадцати лет лишения свободы. А для… Алексея, — я посмотрел на съёжившуюся гавайскую рубаху, — статья сто пятьдесят девятая: мошенничество. Потому что никому он ничего заносить не будет. Он просто положит ваши деньги себе в карман, а когда придут приставы, скажет, что «не срослось».

— Эй, ты базарь, да не заговаривайся! — петухом взвился Лёха, но назад на ступеньку всё-таки отступил. — Я не мошенник! Так что прекращай это всё!

В его ауре страх явно перевешивал агрессию.

— А я ещё не начинал, — я шагнул прямо к нему. — Я могу прямо сейчас позвонить в службу безопасности Департамента имущества и сообщить, что здесь некий гражданин от их имени собирает «дань» с жильцов аварийного фонда. Как думаете, через сколько минут здесь будет наряд ОБЭП?

Лёха побледнел, затравленно зыркнул на толпу, потом на меня.

— Да пошли вы… — пробормотал он. — Я им помочь хотел, по-соседски, а они… Дядь Петь, я пошёл, у меня там дело на миллион горит, а я на вас время трачу. Хотел помочь, но раз вы такие, то пусть вам вот этот… помогает.

И, не дожидаясь ответа, «международный юрист» пулей рванул через двор к остановке. К дяде доедать вареники не пошёл. А дядя Петя остался стоять один, хлопая глазами в звенящей тишине двора. Он притянул взгляды всего отряда активистов.

— А говорил, нефть гоняет… — попробовал он оправдаться.

— Туфту он прогоняет, — мрачно процедил сквозь зубы Семёныч.

— Дядь Петь, ты нас чуть со своим племянником не подставил! — разочарованно протянула Марина.

Дядя Петя суетливо забегал глазами, пытаясь изобразить праведное возмущение, но под прицелом десятка недобрых соседских взглядов его актёрских талантов явно не хватало.

— Мне кажется, — негромко, но веско произнёс я, — тут имеет место факт преступления, попытка мошенничества, совершённая группой лиц по предварительному сговору.

— Я⁈ Мошенник? — взвизгнул дядя Петя, комично прижимая руки к груди. — Да вы что, люди добрые⁈ Я же ваш сосед! Я ж тебе добра хотел! Да я тебя, Илюха, с младенчества знаю! Практически нянчил!

Я смотрел на него абсолютно ровным, ничего не выражающим взглядом.

— Вот именно этот факт, Пётр Николаевич, исчерпывающе характеризует ваше отношение к нам, — чеканя слова, ответил я. — Попытка нажиться на соседях, пользуясь многолетним кредитом доверия. Крайне циничный подход. А теперь — не смею вас больше задерживать. Вы свободны.

Дядя Петя побагровел, пожевал губами, явно собираясь выдать какую-то чушь про добрососедство, но наткнулся на мой немигающий взгляд. Он махнул рукой, пробормотал что-то неразборчивое себе под нос и юркнул в спасительную темноту подъезда.

Как только за ним захлопнулась железная дверь, напряжение во дворе спало. Активисты выдохнули и снова повернулись ко мне, ожидая дальнейших указаний. Теперь их внимание было абсолютным. Иерархия была установлена.

— Что касается реновации, — я перевёл взгляд на Марину. — Документы по нашему дому я ещё детально не смотрел. Но обязательно гляну в ближайшее время. Как только откопаю в них что-то существенное, сразу же уведомлю.

Я сделал паузу, обведя взглядом стихийный трибунал.

— Связь будем держать через Марину. Без моего ведома ничего не подписывать, ни с какими представителями застройщика или мэрии в переговоры не вступать. И главное — денег никому не давать. Всем хорошего вечера.

[ НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА: 0,0056% ]

Ого! Справедливость закона восторжествовала. Я защитил своих соседей от прощелыги, и Система меня немного, но поощрила.