Глава 13

— Как у тебя дела?

Мы встречаемся с Алисой в нашем любимом еще со времен студенчества маленьком ресторанчике. Здесь подают прекрасные ребрышки в медовой глазури, ради которых можно даже изменить здоровому образу жизни и наесть пару-тройку лишних килограммов.

— Ай, — машу рукой, — через одно место все.

— Рассказывай.

Пока ждем горячее, неспешно клюем салаты. У меня Цезарь, у нее что-то с морепродуктами. Попутно я делюсь всем, что у меня накопилось. И про кафе, и про мужа, и вообще.

Сегодня Алиса мой личный психотерапевт, которому я изливаю душу. Я знаю, что она меня всегда поддержит, поймет, поэтому оказываюсь не готова к хлесткому:

— Дурочка ты, Кира.

Вот те раз.

— С чего это? — тут же подбираюсь.

— Помнишь главный вопрос, который я тебе всегда задаю? Зачем!

— Что именно из того, что я тебе рассказала, зачем?

— Уж точно не кафе и не детектив, который тебе помогает. Тут ты как раз все четко сработала, без истерик и суеты. Горжусь тобой. А вот с мужем…одни косяки.

— И что ты предлагаешь? Закрыть на все глаза? Простить? И дальше не выносить ему мозг, чтобы он не огрызался? Быть удобной, милой, понимающей?

— Нет, Кир. Теперь я предлагаю выгнать его на хрен. И дело с концом.

Я аж давлюсь. Приходится схватить салфетку и прижимать ее ко рту, пока не прокашляюсь.

— Помнится, ты советовала совсем другое.

— Советовала, — Алиса кивает, — я тогда была уверена, что Леша твой просто маленько заплутал и надо ему помочь найти верную тропочку.

— А сейчас?

— А сейчас, я не уверена, что он вообще в этом нуждается. В любом случае пора переходить к шоковой терапии. С вещами на выход. Пусть решает, что для него важнее. Жена или интрижка на работе.

— Вдруг интрижка окажется важнее? — произношу, а у самой сердце в пятки уходит. Я злюсь на него очень сильно, мне больно, но я до жути боюсь, что он выберет не меня. Предпочтет эту стерву, а обо мне просто забудет.

Аж пот холодный по спине.

— Вот и узнаешь.

— Я так не могу. Ты что, — испуганно мотаю головой, — так нельзя.

— А так, как он сейчас, можно? У тебя проблемы, поддержка нужна, а он вместо этого губы дует и скандалы из-за левой девицы устраивает. Ты же знаешь, котик, я всегда воздерживаюсь от советов из разряда «гони козла прочь», потому что ситуации в жизни разные случаются и нельзя всех под одну гребенку грести. Но за тебя очень обидно.

— Мне тоже обидно, но…

— Но? — в ее красивых глазах недоумение.

— Но я люблю его, — развожу руками, — понимаешь? Люблю. И от одной мысли, что можем расстаться, меня рвет на лоскуты… Мы же все это время так счастливы были. Душа в душу. Я не представляю, как справляться, если его рядом не будет.

— А сейчас он рядом?

Я грустно жму плечами. Сейчас он на работе, и никто не даст гарантии, что конкретно в этот момент рядом с ним не вьется Мариночка, готовая к любым пасьянсам.

— Что мне делать, Алис? Подскажи, а? Ты же помогаешь другим женщинам, — жалобно смотрю на подругу, — вернуть не только уверенность в себе, но и мужской интерес.

Они не раз рассказывала, как работала с женами, пытающимися вернуть мужей в семью. Помогала им, учила, как себя вести, чтобы мужчина забыл обо всем на свете и снова потерял голову от любви.

— Прости, Кир. В этот раз я лицо заинтересованное. Я очень за тебя переживаю и у меня сердце кровью обливается от такого к тебе отношения. — Алиска морщится с явной досадой, — и язык не поворачивается, чтобы учить тебя уму разуму. Вместо этого хочется самой отправиться к твоему Леше, надавать ему по мордасам, чтобы мозги на место вправить.

— Думаешь, поможет?

— Ничего не поможет, пока он сам в себя не придет, — убежденно произносит она, — А для этого тебе пора ставить вопрос ребром. Или ты, или она. И пусть вертится как хочет. И если снова начнутся пустые разговоры и обиды, то…гони козла прочь.

— Я думала, стервы никогда не отдают своего.

— Стервы в первую очередь себя любят и уважают. Ценят свой комфорт, а не всякие «должна» и «так правильно», и поэтому умеют правильно разграничивать свое и чужое. За свое будут грызть до конца, когтями-зубами рвать, а от чужого, не моргнув глазом избавляются. Поэтому я и хочу, чтобы ты ответила на вопрос зачем тебе все это.

— Леша – свой, — твердо произношу я, — я не отдам его этой курице.

— И что будешь делать? Воевать? Или водить его на коротком поводке? Или может через желудок пойдешь? Или через трусы?

— В идеале, я бы хотела идти через его сердце, но как получится…

Я еще верила, что могу удержать нас на плаву, а мужа от измены. И хоть сейчас в груди сжималось и болело от каждого неосторожного движения, но я чувствовала, что между ними еще ничего не было. Просто увлекся. Просто помутнение рассудка. И если есть хоть малейший шанс его вылечить, я должна это сделать.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ — А, по-моему, у тебя просто спортивный интерес и принципы, — Алиса недовольно морщится, — что угодно, лишь бы не отдавать его сопернице.

— Ты не понимаешь, я его люблю, — повторяю упрямо.

— Ты меня убеждаешь? Или себя? — хмыкает подруга и насмешливо вскидывает идеальную бровь, включая ту самую стерву.

Я не успеваю ничего возразить, потому что приносят две порции ребрышек на деревянных подставках. Запах стоит настолько умопомрачительный, что живот сводит.

Ладно, потом договорим.

Я отправляю первый кусочек в рот и прикрываю глаза от блаженства. Напротив меня от удовольствия мычит Алиса.

Хоть какая-то радость в этой жизни.

Сейчас поем, заряжусь по полной программе и придумаю, как решить вопрос с Алексеем.

* * *

Увы. Свои силы я переоценила. Ни в этот день, ни на следующий, ничего стоящего мне придумать не удалось. Ситуация с кафе занимала все мое время. Саша попросил дать ему еще пару дней и ничего не трогать, но дизайнер уже был готов приступить к работе, и я не могла его упустить. Вернее, ее. Красивую девочку с синими, как у Мальвины волосами.

С первой же секунды, как она переступила порог моего горелого кафе, я почувствовала, что мы с ней на одной волне. Весь день пролетел в обсуждениях, а следующий — в совместном забеге по магазинам и мастерским. Я не думала, что этот ремонт доставит столько хлопот.

Строительная бригада тоже дергала. И как только Саша сказал, что можно все убирать, я тут же их запустила. Начался форменный бедлам.

А когда приходила домой, меня ждала все та же напряженная обстановка, что и раньше. Леша не разговаривал со мной, и вообще вел себя, как прыщавый юнец, которому на больную мозоль наступили. Ходил по дому, выразительно молчал, раздражая до зубовного скрежета. Хотелось схватить его за грудки, трясти и орать: что же ты делаешь?!

Он демонстративно приходит домой вовремя, будто говоря: на смотри, истеричка мнительная, какой у тебя идеальный муж, а ты ему нервы мотаешь.

В какой-то момент мне даже неудобно становится. Начинает казаться, что я действительно перегибаю палку. Но как стереть из памяти слова Марины, и ту картинку в кабинете, когда она так явно терлась об него, а он принимал это как должное?

Диссонанс внутри меня нарастает с каждой секундой. Я не хочу ругаться, не хочу напряжения в семье, но и забыть не могу, через себя переступить не получается.

Торгуюсь сама с собой. Это плохо. Меня бросает из крайности в крайность. Это еще хуже. Не знаю, как быть, не справляюсь.

А он не хочет мне помочь. Он, кажется, вообще ждет, что я приползу к нему с извинениями. В итоге я начинаю думать, а может мне действительно есть за что извиняться? Может, я слишком жесткая?

Следом в голове полыхает сердитое: ни фига, наоборот слишком мягкая. Надо было сразу посте того, как узнала про их покатушки устраивать разбор полетов, а не ждать удобного момента.

И так по кругу. От отчаяния и готовности все забыть и умолять его больше не делать мне больно, до яростного желания выкинуть вещи в окно.

Меня штормит. Мне плохо. Оказывается, когда попадаешь в такую ситуацию очень сложно принять правильное решение. Перечеркнуть все что было или продолжать бороться. Отказаться от человека, который столько лет был центром Вселенной, или все же закрыть на все глаза и жить дальше.

Мне чертовски не хватает нашего прежнего общения. Я будто оказалась в поле на ветру и со всех сторон продувает. Очень хочется снова приходить домой, как в самое лучше и надежное место на земле, падать в объятия к любимому и рассказывать обо всех проблемах. Он бы утешил, обнял, и проблемы уже не казались бы такими неподъемными.

А так я одна. Барахтаюсь во всем этом в одиночку, без поддержки, потому что не могу ему сказать про подозрения насчет Марины. Не уверена, что он примет мою сторону, а не бросится на защиту «дурной компании», от которой я пытаюсь его оградить.

Я все жду, когда он подойдет и просто спросит, как у меня дела, как я справляюсь. Но маленький обиженный мальчик в нем оказывается сильнее мужчины, на плечах у которого забота о семье. Это затянувшееся молчание меня так тяготит, что каждый раз выхожу из дома с таким чувством, будто на каждой ноге по гире, а за плечами тлеют ошметки прежних крыльев.

И все же я хочу попытаться восстановить хоть какое-то общение.

Но в среду утром, у нас снова приключается скандал.

Собираемся на работу. Он в ванной, чистит зубы, я уже у дверей. Надеваю туфли, кручусь перед зеркалом, а потом вспоминаю, что доставала карту, чтобы оплатить покупку через интернет, и забыла ее вернуть обратно в сумку.

Точно помню, что оставляла ее где-то на тумбочке, а там, как назло, завал. Какие-то квитанции, документы на новое оборудование. И среди всего этого валяется Лешин телефон. Я просто хочу переложить его, чтобы не мешал, но по закону подлости именно в этот момент в комнату входит Березин. Видит аппарат у меня в руках и буквально в лице меняется:

— Шпионишь?

Краснею, хотя нив чем не виновата:

— Нет, просто карту ищу…

— В моем телефоне? — он подходит ближе и вырывает его из моих рук, — да?

— Я просто искала карту! — складываю руки на груди, чтобы он не видел, как они дрожат, — а чего ты так напрягся? Можно подумать у тебя там компромата полно… Или действительно полно?

Меня ломает от его реакции. Мы никогда мобильники не прятали друг от друга, и секретов не имели. Даже когда с Мариной катавасия началась, я не лезла на его территорию, не искала тайные переписки и прочий шлак.

— Ты чокнулась со своим контролем! Хочешь смотреть, что у меня? На! Смотри! — снимает пароль и буквально сует мне телефон под нос, — бери, ройся. Проверь мои звонки. Сообщения. По сетям пролазай, ты же этого хочешь?

— Знаешь, Березин, — я обхожу его, задевая плечом, — иди ты в задницу. И со своими телефонами, и со звонками. Делай, что хочешь. Мне насрать!

И ухожу.

В голове гремит. В груди болит. Ноги ватные. Мозгом понимаю, что не надо такими словами бросаться, что не в той мы ситуации. Но сколько можно, вашу мать! Сколько?!

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Мне кое-как удается взять себя в руки, только когда добираюсь до кафе. Сегодня ремонтники будут обдирать стены и пол до кирпичей, вывозить провонявший гарью хлам. Потом снова встреча с дизайнером. Потом собеседование с новой девочкой, на место администратора. Мне просто некогда быть слабой и мотать сопли на кулак. Кроме меня никто это не сделает, и положиться мне не на кого.

Я работаю, полностью погружаясь в дела. Запрещаю себе даже думать про Лёшу и его странное поведение. Потому что если начать копаться в этих мыслях, то все… Проще застрелиться.

Мне даже удается отодвинуть личное на задний план, но потом звонит Карпов, и от напряжения звенит сруна где-то в душе.

Интуиция подсказывает, что ничего хорошего он мне не скажет.

— Погоди секундочку, — отвечаю ему на бегу. Грохот стоит жуткий — ремонтники взялись за перфораторы и снимают старую штукатурку. Поэтому выхожу на задний двор и прикрываю за собой дверь, — Все, теперь слышу. Есть новости?

— Ну как сказать…

— Только не говори, что все бесполезно, и никаких доказательств найти нельзя.

Мне очень хочется прижучить Марину, за то, что она посмела посягнуть на мое детище.

— Над этим вопросом работаем. Пока рано делась выводы, — он вроде как успокаивает меня, но я только больше трясусь:

— Тогда что?

— Я за твоей цыпой присматриваю. Ровно в двенадцать, в обеденный перерыв, она вышла из офиса, проехала две остановки до забегаловки «Алмаз». Взяла там чашку зеленого чая.

— И что?

— Три минуты – и за ней приехал твой муж.

У меня обрывается в груди. И руки становятся такими непослушными, что едва не теряю телефон. Карпов делает секундную паузу, потом добивает:

— И, судя по всему, они едут к ней.

* * *

Закрыв глаза, приваливаюсь к стене.

Кажется, мы достигли дна.

— Кир?

— Я здесь, — хриплю.

— Прости за такие новости. Но я не смог смолчать и просто записать это строчкой в отчете. Ты бы потом не простила.

Я ненавижу его в этот момент. Но он всего лишь гонец, принесший дурные вести. Проблема не в нем.

— Давай адрес.

— Поедешь? — спрашивает с сомнением.

— Поеду.

Пора прикрывать эту лавочку к чертовой бабушке. Хватит.

— Сейчас пришлю, — отбивает звонок, и через пять секунд сообщением прилетает незнакомый адрес.

Я с минуту смотрю на него, глотая горькую слюну, потом вскакиваю и, прихватив сумку, выбегаю из кабинета.

На ходу бросаю прорабу:

— Мне срочно надо отлучиться. Если какое-то ЧП, звоните. Примчусь.

Если буду в состоянии.

Уже в машине набираю номер Березина и, как зомби уставившись в лобовое стекло, жду ответа. Долго жду. Но ничего кроме унылых гудков не раздаётся. Потом набираю еще раз и еще. Результат тот же. Нулевой.

Сердце разлетается в хлам. Та самая женская интуиция, которая никогда не может заткнуться вовремя, просто вопит, что если до этого момента у них ничего серьезного не было, то теперь точно будет.

Страшно — до одури. Больно — словами не передать как.

Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что происходит, и о том, что могу сейчас увидеть. Потому что мне нужно доехать до места целой и невредимой. А если начну размышлять, зачем он поперся к ней посреди дня и почему не отвечает, то точно влечу в какую-нибудь ограду. Не хватает еще покалечиться. Поэтому кручу руль и шепчу, как заведенная.

— Только не подведи. Только не предавай.

Я слабачка. Готова простить все, что уже случилось до этого, забыть о его вранье, проглотить обиду. Грань пока еще не стерлась, и я молюсь, чтобы он ее не перешагнул, не сорвался в пропасть, увлекая за собой. Визжать готова в голос от бессилия.

— Не смей этого делать! — бью по рулю.

Гудок пугает ползущую по тротуару бабку, и она сердито замахивается клюшкой на мою машину.

— Простите.

Помогите мне кто-нибудь. Я не справлюсь.

По чистой случайности мне всю дорогу горит зеленый свет. Я ни разу не останавливаюсь ни на перекрестках, ни в пробках, и добираюсь до спального района на юго-западе города за рекордно короткий срок.

Кружу по незнакомым улицам в поисках нужного дома. Здесь неудобно. Новый район, кругом плотно, окна в окна стоят десятиэтажки. Дворы узкие, парковаться особо негде, нумерация через одно место.

Десятый дом, потом двенадцатый. Следом двадцатый. Куда подевались четырнадцатый, шестнадцатый и восемнадцатый — не понятно. А мне нужен именно дом номер восемнадцать. Меня злит эта задержка.

То ли от нервов, от ли от всей этой херни, в которую превратилась моя жизнь, я тупею. Требуется несколько минут, чтобы сообразить, как проехать к нужному дому и с каждой секундой градус моего бешенства растет. Я все еще мечтаю о том, что все обойдется, но, когда въезжаю во двор, знакомый по фотографиям Карпова, вижу машину мужа возле подъезда. Пустую.

Стон рвется из груди. И удержать его нет возможности.

Паркуюсь на приличном расстоянии, потом выбираюсь из салона и, как пьяная, иду к Лешиной машине. Ноги не слушаются. Тряска настолько сильная, что начинают стучать зубы. Мне не хочется верить в происходящее, но вот она правда, прямо перед глазами. Пустая машина, и не трудно догадаться, где ее хозяин.

Зачем-то подхожу ближе и заглядываю внутрь. Наверное, на что-то еще надеюсь.

Увы. Салон пуст.

На шее стягивается невидимая удавка. Я невольно хватаюсь за нее, пытаясь ослабить, но пальцы схватывают пустоту. Надо дышать, а я не помню, как это делается.

Вытягиваю из кармана телефон и не могу удержать его в сведенных пальцах. Роняю на асфальт, так что экран лопается. Мобильник жив, хоть и изрядно покоцан. Плевать. Не в телефонах счастье.

Кое-как набираю номер мужа.

Снова в ответ тишина.

Я боюсь думать о том, почему он мне не отвечает. Я не хочу об этом думать. Но разве у меня есть выбор?

Снова набираю. Снова. И так раз десять.

Пока наконец не прилетает сухое сообщение

«Кир, перезвоню. Совещание».

Из груди вырывается хрип. Я зажимаю себе рот рукой, чтобы не завизжать в голос. Я готова раненой волчицей кататься по земле и выть от отчаяния. Снова ложь. Предательство. Больше нечего спасать. Все, что у нас было, мы потратили впустую.

Передо мной выбор — уйти с гордо поднятой головой или довести дело до конца.

Я выбираю второй вариант. Мне больше не надо вранья и оправданий, я просто хочу взглянуть предателю в глаза.

Поэтому снова набираю его номер. И бомблю до тех пор, пока он не отвечает.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

— Я же сказал! Я на совещании, — раздраженно рявкает в трубку, — сколько можно названивать?

Меня трясет, кажется, вот-вот и я рухну в обморок, но мой голос на удивление тверд:

— Значит так, у тебя есть три минуты, чтобы спуститься, иначе я разобью лобовое стекло твоей тачке.

— Кир, хватит бредить. Я тебе позже перезвоню.

— Выгляни в окно, любимый, — холодно выплевываю последнее слово, — время пошло. Три минуты.

Я подбираю отломанный кусок бордюрного камня и смотрю на часы, наблюдая за секундной стрелкой.

Перехватываю обломок поудобнее, примеряясь к тонированному стеклу. Мне нечего терять, я сделаю это. Разобью его машину так же, как он разбил мое сердце.

За десять секунд до назначенного срока, муж выскакивает из подъезда. Растрепанный, в расстегнутом пальто, с бледным, как снег лицом.

— Кир, я все объясню, — шепчет, глядя мне в глаза.

— Ты забыл застегнуть ширинку, — указываю взглядом на его пах.

Там все в порядке, но Березин испуганно дергается и хватается за причинное место, выдавая себя с головой.

Смотрю на него. Во рту горько. В груди больно. В голове пусто.

Внутри я разбита на осколки, но снаружи еще как-то держусь. Моя боль принадлежит только мне. Он ее не достоин. Больше нет.

— Я помешала? — губы сами растягиваются в сочувственной улыбке, — сорвала важнейшее совещание в твоей жизни?

Он морщится:

— Кир, только давай без истерик.

— Ну что ты, милый. Никаких истерик.

Мой тон его напрягает. Я наблюдаю за тем, как он нервно поправляет галстук и зарывается ладонью в волосы на макушке, как блестят его глаза. И взгляд такой дерганый, нездоровый.

Что же ты наделал, Березин? Зачем? Захотелось свежего мяса? Новых ощущений, драйва? Устал от нашей тихой гавани и потянуло на приключения? Надеюсь оно того стоило…

Я ни за что не поверю, что он в нее влюблен. Будь так, я бы уползла как раненая кляча, рыдала бы в голос, но смирилась, потому что сердцу не прикажешь. Но это не их случай. Я просто знаю это, чувствую. И от того в миллион раз противнее.

— Так что же ты тут делаешь, Лешенька?

— Просто коллега попросила отвезти за документами, которые забыла дома, — он пытается говорить миролюбиво и уверенно, а я понимаю, что его слова для меня обесценились, пролетают мимо, как бесполезный треп. Его голос — как белый шум.

— Есть служба такси. Если она такая забывчивая, то вызвала бы машину и доехала.

— Надо было очень срочно. Успеть за обеденный перерыв…

— Что успеть, милый? — не моргая смотрю на него. Изучаю так, будто впервые вижу, впитываю каждую черточку, чтобы навсегда сохранить в памяти образ предателя.

— Я уже сказал. Документы…

— Причем здесь ты? — я методично добиваю его вопросами, — не твоя сотрудница. Не твои документы. Не твои проблемы.

Теряется на миг, но потом выкручивается:

— Михалыч попросил и отвезти, и проконтролировать.

— Серьезно?

— Да. Ну мы выскочили и понеслись.

— Снова врешь.

— Нет!

— Это был не вопрос, — качаю головой. Разочарование с каждым мигом становится все больше, — твоя дорогая Марина ждала тебя в Алмазе, спокойно попивая чаек. Ты прилетел на крыльях любви и повез ее в ваш райский уголок.

У меня настолько все сковало внутри, что даже голос не дрожит. Звучит на одной ноте. Ровно. Отстраненно. Как у прокурора.

— Я не понял, ты за мной следишь что ли? — Березин понимает, что снова попался на вранье, и включает защитный механизм.

Знаю, что сейчас начнет надувать грудь колесом и строить из себя униженного и оскорбленного, но мне уже насрать. Вот просто насрать и все.

— Да, — жестко, глядя ему в глаза. Не стесняясь, не сомневаясь, не жалея, — тебя что-то не устраивает?

Он не привык к такому, поэтому теряется. Наверное ждал что, как всегда, буду тактичной женой, которую можно деморализовать подростковой истерикой.

Хер бы там! Свою тактичность я приберегу для других людей. Для тех, кто не предает, не обманывает, и не ведет себя как кусок говна.

— Какого…

— Чтобы убедиться, что всего лишь брехун и поставить точку.

— Да я ничего не сделал!

— Не успел?

— Кира, прекрати! Я сейчас все объясню.

— Леш, ты до сих пор не понял? Мне уже все равно. Можешь устраивать ночные «совещания». Можешь катать свою Мариночку хоть на машине, хоть на чем-то еще. Резаться с ней в сапера, обжиматься по углам, а когда она тебе осточертеет, можешь завести себе новую восторженную цацу. Мне. Все. Равно.

По мере того, как я говорю, у Леши лицо становится белее мела. До него постепенно доходит, что точка невозврата пройдена.

— Кира, — неуверенно шагает ко мне. Пытается взять за руку, но я отбиваю, не позволяя к себе прикоснуться.

— Не трогай меня. Я брезгую.

Он дергается, словно отвесила ему пощечину.

— Кир, — голос звучит неуверенно, взгляд бегает, — пожалуйста, послушай меня. Просто…

— Хоть одно слово, о том, что ты белый и пушистый, а я дура ревнивая, которая все придумала, и этот камень полетит в твою машину, — покачиваю на ладони кусок булыжника.

— Я так не говорил.

— Говорил. Сегодня утром. Не помнишь? И до этого говорил. С пеной у рта доказывал, что я вижу то, чего нет.

Он виновато морщится:

— Знаю, что со стороны это выглядит не очень, но все не так.

— Я предупреждала, — с разворота, со всей дури швыряю камень в лобовое.

— Кира!

Звон стекла и визг сигнализации заглушают его крик.

— Что ты делаешь? — Леша переводит ошалелый взгляд с меня на покореженную машину и обратно, — ты же разбила ее.

— Так засуди меня, — равнодушно жму плечами, — подай заявление в полицию. Потом пожалуйся друзьям. Они у тебя классные, поддержат, советов хороших надают. К Мариночке сходи поплачься. Уверена, она сейчас висит в окне и наблюдает за шоу. И, конечно же, пожалеет бедного мальчика Лешу.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Он стоит неподвижно, как статуя, смотрит на меня, беспомощно открывая рот.

— И это…выключи сигнализацию, Леша, — отстраненно киваю на тачку, — не нервируй жильцов. Они ни в чем не виноваты. И поторопись, вам с Мариночкой еще документы Михалычу везти. Он терпением не отличается.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, и тут Березин отмирает:

— Да постой же ты!

— Ах, да…прости забыла, — останавливаюсь так резко, что он чуть не налетает на меня. Стаскиваю с пальца кольцо и протягиваю ему на раскрытой ладони, — забирай. Продашь, на ремонт лобового пустишь.

Он смотрит на золотую безделушку, и в глазах плещется самый настоящий страх:

— Ты чего творишь? — хрипит, — несмешно.

— Ты прав. — переворачиваю ладонь, роняя кольцо к его ногам, — совсем несмешно.

Пользуясь его замешательством, ухожу.

— Кира, стой! — рвется за мной. Хватает за плечи, пытаясь удержать, но я с неожиданной силой отпихиваю его от себя. Потом еще раз толкаю в грудь:

— Я разрешала себя трогать?

Откуда во мне столько выдержки я не знаю.

— Куда ты? — в голосе паника.

— До свидания, Леш. Хорошего дня.

Мне удается сесть в машину. Березин за мной, но я жму на кнопку блокировки, за мгновение до того, как он хватает за ручку.

— Кира! Вылезай из машины. Давай поговорим.

Время разговоров уже прошло. Увы.

Я больше не смотрю на своего мужа. Завожу двигатель и плавно трогаюсь с места. Он пытается преградить мне путь, но я не сбавляю скорость, плавно накатывая на него.

— Кира!

Прежней Киры больше нет. Сдохла.

Выворачиваю руль и, бодро подскочив на бордюре, объезжаю Березина по газону.

Муж что-то кричит мне вслед, но я врубаю музыку на полную и выезжаю со двора, ни разу не оглянувшись.