Глава 14

— Тише, тише, тише, — Алиса пытается обнять.

Я вырываюсь. Меня выкручивает, ломает, раздирает на лохмотья. Я не плачу. Я рыдаю в голос. По-базарному громко и некрасиво. Всхлипы перемежаются с невнятной судорожной руганью

— Козел! Козлина брехливая! Урод! Ненавижу.

— Зай, успокойся.

— Да не могу я. Понимаешь? Не могу.

В диком оцепенении я продержалась до самого вечера, а потом подъехала к дому и увидела у подъезда машину мужа с разбитым окном. И все. Накрыло. Я не смогла зайти в подъезд. Как представила, что там он, что придется смотреть на него, выяснять отношения, слушать либо бредовые объяснения, либо еще более бредовые обвинения, так чуть не сблевала.

В душе пульсировала отравленная рана, и бередить ее еще раз — это слишком. Поэтому сбежала к подруге.

И вот она носится вокруг меня, причитает, а я как конченая истеричка захлебываюсь соплями, слюнями, обидой, болью, злостью и еще хер знает чем. Хочется громить все, что попадет под руку. Останавливает только то, что я в гостях.

Наверное, проще сдохнуть чем, вот это вот все.

— Кира! — Алиса хватает меня за плечи и неожиданно сильно встряхивает. У меня даже зубы клацают, и голова запрокидывается назад, как у мягкой куклы, — соберись, тряпка.

И снова встряхивает.

— Не хочу, — вою во весь голос.

Она права, я — тряпка. Половая, грязная, использованная, покрытая десятком отвратительных дыр.

Подруга меня отпускает и убегает из комнаты, а спустя минуту возвращается с графином воды и бессовестно плещет мне прямо в морду.

— Эх ты ж…

Охаю и затыкаюсь. Замираю с открытым ртом, как бестолковая рыба, и хлопаю глазами. Вода холодная, стекает по лицу, пропитывает насквозь блузку на груди. Отрезвляет.

— Все? Истерика закончилась? — настороженно спрашивает Алиса.

Я провожу ладонями по мокрым щекам. Судорожно вздыхаю, дергаю головой, пытаясь кивнуть.

— Точно? Может еще раз облить? — делает шаг на выход, — это я запросто.

— Не надо.

Глубокий вдох, выдох. Туман в голове становится не таким плотным и горьким, а в груди расползается измученная пустота. Я больше не визжу, как потерпевшая, не крою матищем и не умываюсь горючими слезами.

— Чайку? — как ни в чем не бывало спрашивает подруга. И глядя на нее, я ощущаю дикую слабость.

— Я бы это…пожрать не отказалась.

— Моя ж ты хорошая, — она треплет меня по щеке, потом лезет в шкаф и достает оттуда домашнюю тунику, — переодевайся. Ты у меня на ночь останешься.

Это не вопрос. Это утверждение, в котором ноль сомнений.

— Не помешаю?

— Глупости не говори, — фыркает она, — я тебя домой не отпущу, пока в себя окончательно не придешь. А то еще убьешь этого козла, а мне потом сухари суши, да передачки таскай.

Из груди вырывается нервный смешок.

— Все. Давай по-быстрому стаскивай сырое, а то простудишься. Я пока ужин разогрею.

Она убегает на кухню, а я, постояв еще пару минут и прислушиваясь к звону в голове, начинаю переодеваться. Напяливаю Алискину яркую тунику, сырое вешаю на батарею и иду следом.

— Ну что? Полегчало, после того как прооралась?

— Полегчало, — я плюхаюсь на стул. Сил нет вообще, — ты прости за такое.

— Все нормально, Кир. Тебе необходимо было выпустить пар. Иногда надо дать слабину, потому что если все держать в себе, то рано или поздно крышу сорвет. А так поистерила, умылась, волосики причесала и все. Красотка.

— Угу. Та еще красотень, — когда шла на кухню, мельком глянула в зеркало в прихожей. Это ж просто жуть жуткая. Морда пятнистая, как у панды, глаза — красные щелочки, губы аж горят. На голове — всклокоченное гнездо вороны.

— Конечно, красотень. Ты у меня вообще сама лучшая. А кто не согласен — может идти на хрен.

— Спасибо.

У меня нет слов, чтобы выразить насколько для меня важна ее поддержка. Без Алиски я бы спряталась где-нибудь под мостом и с горя бы подралась с бомжами за коробку, в которой бы и провела худшую ночь в своей жизни.

Она ставит передо мной большую тарелку с пловом, потом откуда-то из закромов достает Maртини.

— В терапевтических дозах полезно.

Если честно, я не особо различаю вкус еды, но процесс жевания позволяет отвлечься от шальных обрывочных мыслей, скачущих в голове.

У Алисы звонит телефон.

— Твой, — кивает на экран. Там высвечивается скупое «Березин».

— Не отвечай…

Но она отмахивается от меня, принимает звонок и ласково, словно кошка, здоровается с моим предателем:

— Привет.

Я слышу его хриплый голос:

— Привет, Алис. Кира у тебя?

— Эмм, нет, — она так искренне отыгрывает недоумение, что Леша ведется и разочарованно переспрашивает:

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Нет?

— Что стряслось?

— Ничего.

— Леш, не пугай меня!

— Я не могу до нее дозвониться.

— Сейчас я ее наберу, — с готовностью откликается она.

— Бесполезно. Телефон выключен.

— Что у вас случилось? Вы поругались?

Он мнется, потом нехотя признается:

— Немного.

Немного, сука…

Самую малость, блин.

— Из-за чего? — Алиса продолжает строить из себя святую невинность.

Если бы она его послала или хотя бы как-то показала свое неодобрение, он бы сайгаком прискакал к ее дому и долбился бы в дверь до посинения. А так мнется, что-то невразумительно мычит и по-быстрому сворачивает разговор:

— Не бери в голову. Разберемся.

— Леш…

— У меня звонок по второй линии. Пока.

Алиса смотрит на погасший экран, досадливо цыкает и откидывает телефон в сторону:

— Все, заметался, хвост подгорает.

Мне плевать что у него там подгорает. Знаю, что если включить телефон, то там будет сотня пропущенных и миллион сообщений от любимого мужа. Я не хочу в этом копаться, не хочу ничего слушать, читать, снова погружаться в то болото, из которого едва вынырнула. Пусть катится к черту.

Сегодня у меня день слабости. Войной займусь завтра.

* * *

Такое чувство, что после вчерашней истерики, у меня лицо не только опухло, но и засохло. Не шевелится вообще, кожу щиплет.

— М-да, — тяну, рассматривая свой унылый облик в зеркале. Зачем-то оттягиваю нижнее веко на правом глазу. Чего рассчитываю там увидеть — не понятно. Ничего кроме красного, воспаленного глаза там нет, — м-да…

— Что ты там мычишь, Кирюш? — раздается голос снаружи, — все в порядке?

Я щелкаю замком и открываю дверь, являя себя во всей красе.

— Не в порядке. Я как потрепанная жизнью, старая, портовая прости…

— Хватит, Кир, — она сердито одергивает меня, — прекращай на себя наговаривать. Нормально ты выглядишь, после того, как один козел тебе встряску устроил.

— Буду сегодня людей пугать, — снова возвращаюсь к зеркалу, — сначала встреча с дизайнером. Потом приедет поставщик нового оборудования. А вообще надо сфотографировать свою физиономию, поставить на рекламный плакат и переименовать заведение в «кафе ужасов у Киры».

— Не смешно, — флегматично хмыкает Алиса и уходит. А когда я заканчиваю с утренними гигиеническими процедурами и выползаю на кухню, то там уже был готов импровизированный косметический кабинет, — сейчас мы тебя мигом в порядок приведем.

— Не стоит, Алис, — машу рукой, — только время зря тратить…

— Садись, — подруга царственно указывает на стул кистью для румян.

— Но…

— Молча садись!

Я обреченно закатываю глаза и плюхаюсь на жесткий стул.

— Ну вот она я…

— Молча! — зловеще шипит подруга и начинает колдовать над моим внешним видом.

Праймер, консилер, тональная сыворотка, тени, тушь и еще фиг знает что. Алиса увлеклась не на шутку, а я даже не пыталась понять, что она там творит. Если честно, было все равно.

Вчерашний срыв опустошил меня до самого дна. Убрал боль, эмоции, надрывные сердечные судороги, оставив за собой лишь тягучую невнятную тоску. Меня будто огрели пыльным мешком, и я вся такая тепленькая и пришибленная, пытаюсь шевелиться и что-то делать.

Спустя вечность Алиса отступает на шаг и, наклоняя голову то туда, то сюда, придирчиво осматривает меня со всех сторон:

— Готово, — сует мне в руки зеркало, — смотри.

Смотрю.

Грустная, но свежая девочка Кира. Не осталось никаких следов вчерашнего беспредела: кожа светится, глаза выразительные, щеки румяные.

— Ну как?

— Красиво, — придвигаю зеркало чуть ли не к самому своему носу, — и не скажешь, что полчаса назад была похожа на опухшего динозавра.

— Сейчас по голове тюкну, — и она тюкает. Кисточкой, — еще одно дурное слово в адрес самой себя, и получишь по-настоящему. Поняла?

— Поняла. Спасибо.

— Не за что, Кирюш. Какие у тебя планы?

— На работу пора. Надо приводить кафе в порядок и открываться.

— Если хочешь, можешь у меня ночевать.

Я на миг задумываюсь, ведь соблазн провести еще немного времени вдали от трудностей очень велик, но бегать от проблем глупо. Никто кроме меня их не решит. Надо просто пройти этот путь до конца и поставить точку

— Нет, — обреченно качаю головой, — домой пора.

— К мужу?

— К нему…любимому.

Слова «муж» и «любимый» внезапно теряют всю ценность. Просто слова, в которых нет никакого сакрального смысла. Просто набор букв.

— Не убей его, пожалуйста, — с улыбкой произносит Алиса, но глаза серьезные, ибо в каждой шутке только доля шутки. Но она зря боится, что я начну громить Лешу и все что с ним связано. Не начну. Мне хочется только одного, чтобы он оставил меня в покое.

Я собираюсь. У меня такой хороший макияж, что приходится тщательно укладывать волосы, чтобы не было дисбаланса. Пшыкаюсь Алискиными дорогущими духами — она фанатка люксовой парфюмерии и очень трепетно относится к своей коллекции, и для меня сама подбирает те, что обволакивают теплом и создают ощущение уюта.

— Счастье в мелочах, — произносит назидательно, поймав мой скептический взгляд, а потом добавляет, — а красота – щит, за которым можно спрятаться.

Внизу меня уже ждет такси. Я вчера была не в состоянии рулить и бросила машину на парковке. Это даже к лучшему. Уверена, Алексей наведывался во двор к Алисе, и отсутствие машины помогло убедить его в том, что меня тут нет.

Алексей, Леша… Я не представляю, как теперь смотреть ему в глаза и не морщиться от разочарования.

Я бы с радостью свалила из города на неопределенный срок, но на мне кафе, которое надо поднимать из пепла. И для этого мне нужна связь с внешним миром. Поэтому достаю из сумочки телефон и несколько минут просто задумчиво кручу его в руках. Включать? Не включать?

— Детский сад, блин, — морщусь и жму на кнопку «вкл». Не сажать же себя в вакуум из-за предателя!

Стоит только мобильнику прогрузиться, и начинается: градом сыплются уведомления о пропущенных звонках и сообщениях. Муж вчера бомбил во всех направления: звонил, присылал смски, писал во всех мессенджерах, в каких только можно, в соцсетях тоже отметился.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Его бы упорство, да в мирное русло.

Я не читаю ни одно из его посланий. Просто удаляю, безжалостно вычищая из памяти. Лишь на последнем случайно цепляю обрывок фразы «Кира, перезвони, умоляю…»

Надо же. Умоляет. Месяц нервы мне трепал, обманывал, унижал, а теперь до мольбы опустился? Да пошел он.

Стоит мне только покончить с посланиями, как идет входящий звонок. От него.

Не отвечаю. Снова звонок. И снова.

Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Тошно. Нам все равно придется разговаривать, но сейчас я этого не хочу. Чтобы нормально отработать день, мне нужна холодная голова и трезвый мозг, поэтому Леша идет на фиг до вечера. Он больше не в приоритете.

Я сама звоню дизайнеру и договариваюсь о встрече не у меня в кафе, а совсем в другом месте. Делаю все, чтобы не столкнуться с муженьком, если тот все-таки решит проявить настойчивость и добраться до меня.

Весь день он обрывает мне трубку. В итоге я отправляю его в черный список, и сразу становится так тихо, что даже жутко.

Мне удается продержаться до вечера. Я не тороплюсь. Часть дороги проезжаю на общественном транспорте, часть прохожу пешком. Забираю машину с парковки, заезжаю на мойку, пью кофе на заправке. Делаю все, чтобы оттянуть момент возвращения домой, но в итоге все равно оказываюсь в родном дворе. Лешиной машины перед подъездом нет, но в наших окнах горит свет.

Он ждет меня. Я знаю. И испытываю практически непреодолимое желание уйти.

* * *

Дальше начинается самый долгий подъем в моей жизни. Я игнорирую лифт и упрямо шагаю по лестнице, будто те три минуты, которые выиграю таким образом, что-то да значат.

Рука тянется к звонку, но останавливается в миллиметре, потому что все внутри противится. Я не хочу видеть его. Просто не хочу и все. До тошноты. До заворота кишок и сердечного приступа. Но смысла прятаться нет. Головой это понимаю, а душа бастует, мучается, просит передышки.

— Потерпи, – обращаюсь к себе, — просто потерпи. Потом станет легче.

Я достаю ключи из сумочки, отпираю дверь и бесшумно шагаю в прихожую. Почему-то мне кажется, что я и сейчас застукаю Березина с Мариной. Знаю, что не настолько он оскотинился, чтобы тащить свою девку к нам в дом, но с доверием совсем беда. Теперь, в своем некогда любимом муже, я вижу исключительно предателя, который готов изменять на каждом шагу.

Меня подводят трясущиеся руки. Пытаюсь повесить сумку на крючок, но она выскальзывает из пальцев и с грохотом падает на пол.

— Да чтоб тебя, — подхватываю ее, но уже поздно.

Леша выскакивает из большой комнаты. На нем лица нет. Глаза огромные и в них явное облегчение:

— Пришла, наконец, — выдыхает.

У меня спазм внутренностей. Просто сводит все в судорогах. Не могу слышать его голос. Больно.

Скотина ты, Березин! Самая скотинистая скотина на свете! Как ты мог допустить все это? Неужели левая баба стоила моего разбитого сердца?

Я ничего не отвечаю на его слова. Молча разуваюсь, раздеваюсь и ухожу в ванную. Намываю руки так долго, будто готовлюсь к операции. Потом прохожу в комнату мимо Березина, замершего как истукан посреди коридора. Он неотрывно смотрит на меня, а я смотрю куда угодно, но только не на него. Закрываю дверь перед его носом.

Почему-то жду, что сейчас он ворвется в комнату, но этого не происходит. Слышу, как он мается снаружи, и задыхаюсь. Еще недавно я мечтала о том, что мы вместе состаримся, а теперь между нами пропасть, и от этого хочется удавиться.

Переодеваюсь и выхожу из комнаты.

Меня снова встречает измученный взгляд побитой собаки, и снова я прохожу мимо. Бреду на кухню, ставлю чайник. Аппетита нет совсем, но чертовски хочется чай с бергамотом, поэтому достаю кружку и одноразовый заварочный пакетик.

Пока вода греется отхожу к окну и таращусь на чернильное небо без единой звезды. Когда-то ночь казалась самым романтичным временем суток, теперь она просто черная. Романтика сдохла. Как и вера в хорошее.

— Кир, — его голос раздается неожиданно близко.

Я отвлеклась и пропустила тот момент, когда муж подошел со спины.

Не отвечаю. Я месяц пыталась с ним нормально поговорить, и неизменно наталкивалась на вранье и острые иглы, теперь слова закончились.

— Я тебе звонил.

Безразлично жму плечами. Ну звонил, и звонил. Что теперь? Прослезиться от умиления? Похвалить? Чего он от меня ждет?

— Где ты была все это время?

— Там, где нет тебя.

— Я ждал, — он хрипит, — поговорить…

Засвистевший чайник прерывает его монолог. Я разворачиваюсь и, не взглянув на мужа, протискиваюсь мимо. Случайно задеваю его плечом, и тут же простреливает до самых пяток, и сердце со всего маха налетает на ребра.

Дайте мне сил пережить все это.

Пока я наливаю чай, Березин молчит, но дышит тяжело. Грудная клетка поднимается и опадает при каждом надрывном вдохе, и я физически чувствую, как ему хреново, как его крутит, как шкалят эмоции. Все больше хочется заорать: ты доволен?! Оно того стоило?!

Уже с полной кружкой возвращаюсь обратно к окну. Делаю маленький глоток, морщусь. Слишком горячо, поэтому дую.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — снова подает голос Леша.

— Что-нибудь, — мой голос звучит непривычно глухо и безжизненно, как чужой.

Чувствую, как муж подходит ближе. Встает прямо у меня за спиной. Его дыхание щекочет плечо, рождая миллион мурашек. Но это не те томительно-сладкие мурашки, которые накрывают от удовольствия или предвкушения, это те, которые возникают, когда неприятно.

Мне неприятно его присутствие.

Отодвигаюсь, скривившись так, будто съела тухлое яйцо, и слишком поздно понимаю, что он видит мое отражение в окне.

Мы сталкиваемся взглядами и замираем.

Теперь я уже и чай не хочу. Ставлю кружку на подоконник, и в тот же момент Березин сгребает меня в охапку, прижимает к себе и зарывается лицом в волосы.

— Отпусти, — выдавливаю сквозь зубы, пытаясь освободиться. Но он держит так крепко, что это невозможно. Его запах бьет в ноздри, и я задерживаю дыхание.

— Кир, пожалуйста, давай поговорим, я обещаю, что больше никакого вранья. Пожалуйста.

Судорожно втягиваю воздух, и он падает в легкие обжигающим комком.

— Прости меня. Я дурак. Придурок конченый, — шепчет словно заведённый, — не знаю, что на меня нашло.

Боже, начинается…

— Помутнение какое-то. Мы с тобой поругались, а она пригласила прогуляться. Зайти в гости. Ну я и подумал, а что такого. Почему бы и не сходить.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ — Еще скажи, что не понял, для чего она тебя звала, — все-таки отпихиваю его от себя и разворачиваюсь лицом, чтобы смотреть своей боли в глаза.

— У нас ничего не было, Кир.

— Не успели?

— Ничего не было, — повторяет севшим голосом, — слышишь, Кир. Ничего!

— Просто чайку предложила? Или унитаз попросила починить? Или коллекцию марок собралась показывать? Хочешь, я расскажу, как все было на самом деле? Вы поднялись к ней и едва переступив через порог начали целоваться.

Он дёргается, и я понимаю, что попала в цель.

— Кир…

— Начали стягивать одежду, лапать друг друга.

— Не надо, Кир. Пожалуйста. Я не спал с ней.

— Потому что я помешала, — горько усмехаюсь, — приперлась, обломав вам всю малину.

— Ну нет же…

— Скажи, а ты бы остановился, если бы я не появилась? — смотрю на него в упор, — оттолкнул бы эту курву? Вспомнил бы о том, что женат? Или уже плевать на все было?

Молчит. Дрожит, будто замерз.

— Ты же хотел поговорить откровенно, и ничего не скрывать. Так давай. Говори! Ушел бы от нее, если бы не мой звонок?

Он тяжело сглатывает и медленно мотает головой:

— Нет.

* * *

Меня будто наотмашь ударили. Боль дичайшая.

Кажется, я ждала, что он скажет «да». Не просто ждала, а жаждала, надеялась до тряски, чтобы он успокоил, погасил тот пожар, что полыхает внутри. Наверное, мне даже подсознательно хотелось его простить, принять любую ложь, лишь бы сердце не болело.

Дура.

Хотела честности? Получай и наслаждайся.

Пытаюсь привыкнуть к ощущению, будто из груди все ребра выдрали. Сплошная, пульсирующая каша. Как жить с этим дальше — не представляю, но придется.

— Нет? — переспрашиваю с вымученной усмешкой, — настолько запал, что желания хрена все остальное перевесили?

— Все как в тумане было, — Березин опускает взгляд, — я сам себя не помнил. Когда поднимались, еще думал, что просто так. А потом она прикоснулась — и все, тормоза сорвало.

Он прячет руки в карманы джинсов.

— Ни черта ты не думал, что просто так. Ты прекрасно знал, зачем к ней едешь. Ты месяц к этому шел. Осознанно делал каждый шаг, врал, выкручивался. Хочешь сказать, все это время в тумане барахтался и не понимал, что происходит? Не смеши.

Леша со стоном опускается за стол и зарывается руками в волосы на висках:

— Кирюш, ну прости меня. Я не думал, что все так далеко зайдет. Просто интересно было, бодрило. Это игра была…Понимаешь?

— Нет. Я как замужняя женщина, ценящая свою семью, категорически не понимаю таких игр. Развелся бы и играл сколько влезет. Без меня.

— Ну зачем ты так, Кир, — тихо произносит он и достает из кармана мое кольцо. То самое, которое я бросила ему под ноги, — вот.

Протягивает его мне, но я не беру. Вместо этого прячу руки за спину и качаю головой.

— Я же сказала, продай его. Или выкини, мне все равно.

У него разочаровано вытягивается физиономия:

— Оно твое.

— Убери этот хлам, — я непреклонна, — Я больше его не надену.

Он сжимает его в кулаке, а сам кулак прислоняет к губам.

Кстати, его собственное кольцо — там, где ему и положено быть. На безымянном пальце. Прям куда деваться, примерный семьянин, даже когда налево решил свернуть и то не снял. Горжусь.

— Так что там с играми? — сажусь напротив него, насильно возвращаясь к своей боли. Надо уж доедать ее до конца, — понравилось? Азартно было? Самцом себя почувствовал? Крутым мачо? Давай, Березин, хватит вздыхать и чахнуть. Это я должна сопли жевать, а не ты. Рассказывай все, как есть. С самого начала.

— Да что рассказывать, — бухтит себе под нос, — Михалыч нашел сотрудницу. Я сначала даже не знал про нее, потом она принесла бумаги. И пока я их подписывал — разговорились. О работе. Потом как-то в обеденный перерыв случайно пересеклись в нашем кафе. Все столики заняты были, она пригласила сесть рядом с ней. Я сел.

У меня душа мелкой крошкой осыпается. Я словно наяву представляю этот обед. Вижу, как Марина с улыбкой зовет его к себе, как Березин отодвигает стул и садится напротив, как их взгляды схлестываются, высекая первую искру.

— Дальше.

— Она неместная, совсем недавно в наш город приехала. Спрашивала, куда у нас можно сходить. Где найти хороший зал, чтобы потренироваться. Я без задней мысли порекомендовал ей тот, в который ходим мы с тобой. Ну она и купила туда абонемент. Мы иногда пересекались там, тренировались вместе. И вроде как подружились…

А я в то время работала, не подозревая о том, как на шее затягивается удавка.

— Это теперь так называется? Подружились?

Он жмет плечами.

— Мне казалось, что да. У нее манера общения такая…игривая. Флирт, подколы, все это казалось естественным. Я даже не думал, что может быть что-то дальше. А потом ты в зале появилась…

— И начала бедному Лешеньке трепать нервы на пустом месте?

— Да, я злился, что ты цепляешься к пустякам. Поэтому и не сказал, что работаем вместе, не хотел дальнейших разборок.

— Значит, для тебя это были пустяки? Я же тебе рассказывала о нашем разговоре. О том, что Марина планирует как минимум забраться к тебе в штаны. Не поверил?

Березин жмет плечами:

— Я думал, если зал уберу, то на этом все закончится. А в итоге получилось, что мы стали больше общаться на работе.

— Получилось, — раздраженно передразниваю его, — да просто признайся, что ты тогда уже на нее запал, и не собирался отказываться от ваших милых игр. А с залом разобрался только потому, что мои вопли слушать не хотел. И в голове миллион раз проигрывал к чему это ваше общение может привести.

— Нет…

— Да, Березин! Да! И ты это знаешь!

Он рассматривает свои ладони. Они мелко подрагивают.

— И пока вся она такая игривая и легкая, крутилась вокруг тебя, разжигая интерес, меня ты стал воспринимать, как досадную помеху, которая мешает расслабиться. Мамашу, которая не отпускает гулять поздно вечером и не дает курить за гаражами.

— Я не думал, что так получится. Прости меня.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ — Прощать я буду своего сына, которого сама выношу и воспитаю, а не того, кого мне родила свекровь, — голос сочится горечью, — а с тобой…с тобой я собираюсь развестись.

Он хватает меня за руки:

— Кира! Не надо! Я понимаю, что накосячил…исправлюсь…что угодно сделаю.

— Мне уже ничего не надо, — пытаюсь вытянуть свои ладони из его рук, но он сжимает сильнее:

— Я же люблю тебя…

— Вспомнил? — все-таки вырываюсь, — так любишь, что мне пришлось силой снимать тебя с потаскухи? Все, Леш. Закрываем тему. Я не хочу скандалить, мне и так плохо. Просто давай с этим покончим.

— Кир, ну не надо, пожалуйста, — он снова пытается меня схватить, но я отшатываюсь, — дай мне шанс. Один. Я о большем не прошу. Я все исправлю! В сторону Марины больше даже не посмотрю. Все кончено. Ее больше не будет в нашей жизни! Обещаю.

— А кто будет?

— Только ты! Чем хочешь, поклясться могу. Только не торопись, умоляю. Дай мне время, чтобы доказать…

В этот момент Лешин мобильник, лежащий на столе между нами, начинает гудеть. И, прежде чем муж успевает перевернуть его экраном вниз, я успеваю прочитать «Прокина М.Е.».

Эта сука смеет звонить, после всего, что натворила. Мне хочется ее крови. Хочется размазать тонким слоем по асфальту. Хочется сделать ей больно.

— Ну что же ты, — горько усмехаюсь, — ответь бедной девочке.

— Не буду.

— Ответь.

— Кир, я здесь, с тобой. Хочу исправить то, что натворил…

— Так исправляй, — переворачиваю телефон обратно. Сучка никак не унимается. Не получив ответа, присылает сообщение. Вижу лишь его обрывок, на мгновение мелькнувшее на заблокированном экране.

Леша! Ты где?

— Ответь ей и включи на громкую.

— Зачем? Я просто удалю номер и все. Брошу в черный список. Чтобы она больше никогда не звонила.

— Затем, что я хочу услышать, о чем вы будете говорить. Ты сейчас так красиво пел о том, что больше никогда к ней не приблизишься, что у вас все кончено. Так скажи ей об этом. Прямо сейчас, при мне. Хотел доказывать? Доказывай! Ну! — пальцами подталкиваю телефон к нему. Смотрю требовательно, — или снова пустая брехня? Лишь для того, чтобы я заткнулась и не выносила тебе мозги? Давай, Березин, отвечай… Если действительно еще на что-то рассчитываешь.

Он молчит с минуту, но, когда телефон снова заходится в тряске, нажимает кнопку «ответить». В тот же момент на всю кухню раздается томное, и в то же время до тошноты противное:

— Леш, ты куда пропал?

— Дела были, — глухо отвечает Леша.

— Как машина? Починил уже?

— В процессе.

У него на лбу от напряга выступает испарина, а я, наоборот, успокаиваюсь. Откидываюсь на спинку стула и складываю руки на груди. Смотрю. В упор. Не отрываясь. Ни взглядом, ни жестом не выражая никаких эмоций. Не даю подсказок, что он должен отвечать, что хочу от него услышать. Пусть сам выкручивается, а я буду просто наблюдать и делать выводы.

И Березин это понимает. Растерянно смотрит на меня, не зная, что делать дальше. Он сознает, что это самый, что ни на есть настоящий экзамен для нашей семейной жизни, и что он к нему ни черта не готов.

Я только бровью дергаю, дескать, что молчишь, любимый. Дерзай, все в твоих руках.

— Я ждала твоего звонка, — в ее голосе мягкий упрек. Без ворчания и претензий, как у ревнивой жены, а нежный и печальный. Мол свет без тебя не мил, Алёшенька.

— Я был очень занят, — Березин немногословен. Он отчаянно старается не сболтнуть лишнего, и мне крайне любопытно, что из этого выйдет. Понятно, что ничего хорошего, просто интересно насколько будет пробито дно.

— Я сегодня приходила к тебе на работе, а твоя грымза сказала, что тебя не было…

Грымза…

Я только горько хмыкаю, когда Леша не поправляет Мариночку после такой реплики о Зинаиде Степановне, которая в миллион раз более полезна, порядочна и компетентна. Интересно, а в мой адрес такое тоже прилетало, и он так же молчал?

Противно. Но снова загоняю все эмоции глубоко под броню, не оставляя для него ни одной зацепки.

— Разъезды и работа дома.

— Я понимаю, — разочаровано и грустно тянет она, — Ты бы позвонил. Я бы приехала, помогла.

Сука…

Выдыхаю.

Конченая…

Снова выдыхаю, борясь с желанием заорать, что убью ее на хрен! Мало того что к моему мужу лезет, так еще и в мой дом пробраться хочет?!

Тише, Кира. Стоп.

Приходится напомнить себе, что сама хотела послушать, провести разведку боем. Теперь поздно отступать, надо глотать до конца, как бы не тошнило.

Моей выдержки даже хватает на холодную улыбку, хотя внутри просто бомбит.

Сука!!!

— Спасибо, но я справляюсь, — Березин трет шею и делает неуклюжую попытку соскочить, — Мне сейчас не очень удобно.

— Погоди секундочку… пожалуйста, — ее голос меняется. Становится томным, чуть ниже и с придыханием.

Муж тут же напрягается. Я прямо чувствую, как он гудит от напряжения. У меня самой двести двадцать по жилам пробивает. Кладу ногу на ногу, плотно сжимая бедра, чтобы не дрожали.

Похоже, сейчас начнется самое интересное.

— Я скучаю. А ты?

— Марин, — он дергается так, будто каждое ее слово — это оплеуха, — давай не…

— Все время думаю о нас. Вспоминаю…

Он вскидывает на меня затравленный взгляд и качает головой, как болванчик.

— Не о чем вспоминать, — сипит, — ничего не было.

Снова скотина врет? Я уже ничему не удивлюсь.

— Я чуть с ума не сошла, когда ты ушел, — вздыхает так горько, будто у нее случилась самая большая трагедия в жизни, — У меня в крови такой огонь полыхал, думала сгорю дотла… До сих пор полыхает… Хочу тебя.

А я хочу сдохнуть. Мне так больно слушать все это, что не могу дышать.

Березин смотрит на меня, как кролик на удава. Молчит. А дрянь на другом конце трубки продолжает:

— Я так мечтала о том моменте, когда мы наконец останемся наедине. Столько раз представляла, как это будет. И не получилось.

Сама того не подозревая, подтверждает, что не успели дойти до главного.

Только мне почему-то легче не становится. Какая разница, переступили они финальную черту или нет, если всю остальную дистанцию с успехом преодолели? Не знаю. Меня так штормит, что мозг не успевает обрабатывать информацию и выдавать реакции.

— Я думала ты вернешься…

— Было не до этого.

— Я понимаю, — горько соглашается Марина, — машину без окна не оставишь.

Ни слова обо мне, будто я невидимка, незначительная помеха на пути, которая даже не достойна того, чтобы быть обозначенной. И это при том, что она прекрасно видела наши разборки.

— Прости, я наверное отвлекаю тебя, — в голосе сплошная покорность и смирение. Прямо девочка-заинька, — но я так скучаю. Сегодня всю ночь не спала, все надеялась, что позвонишь, приедешь.

Леша мычит что-то невразумительное, а она продолжает:

— Знаешь, что я делала? Я лежала одна в постели. Изнемогала. Вспоминала, как ты вчера целовал меня. Руки твои сильные вспоминала, до сих пор чувствую их на своем теле…

Березина всего перекручивает.

— Марина! — не выдерживает и тянет лапы к мобильному.

Я вскидываю палец, запрещая ему прикасаться к телефону. Хочу услышать все, каждое ее слово, которое она с таким упоением льет в уши пока еще моего мужа.

Взглядом показываю, что если он посмеет оборвать этот прелестный разговор, то все, конец.

Леша белый, как поганка, убирает руки от трубки. На скулах играют желваки, кадык нервно дергается, а эта тварь, не догадываясь, что происходит на другом конце провода, продолжает:

— Хочешь расскажу, что я потом делала? Ласкала себя! Представляла, будто нам никто не помешал, и мы дошли до конца. Я гладила себя ТАМ, — голосом выделяет слово, — представляя, что это делаешь ты, что это твои пальцы доводят меня до пика. И шептала твое имя. Ты чувствовал это? Я знаю, что чувствовал. Не мог не чувствовать...

— Ненавижу, — беззвучно произношу одними губами, глядя мужу в глаза.

С меня хватит. Плевать, было у них что-то или нет. Успели- не успели. Гори оно все синим пламенем.

Я поднимаюсь из-за стола и хочу уйти, но Леша бросается наперерез, хватает меня за руку так, словно от этого зависит его жизнь.

— На хрен иди, — все так же бесшумно. У меня просто нет сил сказать это в слух.

* * *

Я пытаюсь скинуть с себя его лапы, оттолкнуть, но Леша с неожиданной силой и упорством зажимает меня у стены. Надо бы вмазать ему со всей дури кленом в пах, но я торможу, у меня реально проблемы с восприятием, и звон в ушах перекрывает все остальное.

Я вижу, как надрывно бьется жилка на мужском виске. Кажется, у мужа стучат зубы, или у меня. Я не знаю. Все смешалось и разобрать просто невозможно.

— Когда мы увидимся? – из трубки снова доносится блевотный Маринин голос. Мне так мерзко, что спазмом скручивает кишки.

Дергаюсь, но Березин все равно не отпускает. Несмотря на все мое сопротивление, продолжает зажимать у стены, цепляясь за меня так, будто я единственная соломинка, способная удержать его на плаву.

Не отрывая от меня вздрюченного пылающего взгляда, твердо произносит:

— Никогда.

Это так неожиданно, что Марина теряется:

— Леш?

Я тоже теряюсь. Настолько, что перестаю вырываться, дышать и вообще понимать, что происходит.

— Не звони мне больше. Не пиши.

— Ты чего? — ошарашенно выдает она. Вся ее наигранная нежность и томность пропадают, остается только острое, практически осязаемое недоумение, а Леша продолжает бомбить:

— Это все было ошибкой.

Все это время он смотрит на меня, не закрывается. В его глазах угрюмая решимость.

— В смысле? — на смену недоумению приходит что-то другое, очень похожее на истеричную претензию.

— Ты прости. Я увлекся, заигрался, забылся.

— Ты чего, Леша? Все же хорошо было.

— Ничего хорошего, просто помутнение с моей стороны. Только и всего.

Секундная пауза, потом яростное шипение

— Это она заставляет тебя так говорить? Я знаю, что она сейчас рядом с тобой!

— Это только мои слова и моя вина.

— Какая вина? Ты что, ее собственность? Щенок, которого можно держать на поводке?

— Нет. Просто я выбираю Киру, потому что люблю.

Почему меня не плющит от радости после таких слов? Наверное, потому что ни черта им не верю.

Прокина понимает, что претензиями ей ничего не добиться, и всхлипывает:

— За что ты так со мной? Что я плохого сделала.

— Ничего.

С этим я бы поспорила, но не могу говорить. Слова потеряла.

— Это я накосячил. Мне и исправлять.

— Леша!

— До свидания, Марин.

И сам сбрасывает звонок, не слушая, что она еще там пищит.

Меня потряхивает. Его потряхивает. Всю нашу семейную жизнь потряхивает. Причем так люто, что нет сил стоять на ногах.

Плюхаюсь на стул и утыкаюсь лицом в ладони.

— Кира…

— Леш, не надо.

Я не готова его слушать. Не могу, не хочу. Это все выше моих сил.

Между нами падает тишина. Я продолжаю сидеть, давясь горечью во рту, а муж стоит у окна, опираясь руками на подоконник позади себя. Я чувствую его взгляд как прикосновение. Он обжигает, причиняя боль.

Так и должно быть, да? Это нормально, что так больно из-за другого человека? Разве, когда мы давали брачные клятвы, он не обещал беречь и защищать меня? Почему вместо этого у меня такое ощущение, будто он кожу с меня живьем содрал и на голое мясо капает щёлочью.

— Прости меня, — тихо шепчет он, — я заигрался.

Молчу.

— Мне казалось, что все это глупости, просто флирт, просто ни к чему не обязывающее общение. Легкое, местами острое, бодрящее. Мне льстило ее внимание, это было так…так…интересно и волнительно. Словно вернулся на десяток лет назад, когда в универе чудили… понимаешь?

— Ты ждешь от меня понимания? — отнимаю руки от лица.

— Просто пытаюсь объяснить, что чувствовал.

— Интерес, волнение, легкость и напряжение в портках. Вот, что ты чувствовал.

Он морщится:

— Это и правда было помутнение. Особенно в последний день. Она позвала, и я пошел. Не думал ни о чем, кроме своих желаний. Не смог остановиться

— Я не понимаю, на что ты рассчитываешь, вываливая на меня все это? — даже мне самой мой голос кажется безжизненным.

— Пытаюсь быть честным.

— Честным надо было быть раньше, когда я пыталась до тебя достучаться, — жму плечами, — а теперь…теперь мне все равно.

Я вру. Мне не все равно. И я не знаю, когда мне удастся совладать со своей болью и восстановить свой растоптанный внутренний мир.

— Не говори так, — шагает ко мне с явным намерением прикоснуться, но я вытягиваюсь в струнку, стараясь отодвинуться как модно дальше. Останавливается. Громко вдыхает, — Я когда увидел тебя у машины, у меня словно пелена с глаз спала. Я будто проснулся, и сам охренел от того, что творил.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— Соболезную.

Мне хочется завершить этот разговор, и вообще все это общение. Думаю о том, а не воспользоваться ли предложением Алисы и не свалить ли из дома на недельку.

Березин чувствует, что с каждым мигом я все дальше от него, что больше не борюсь, не цепляюсь, пытаясь удержать нас на плаву. По его лицу пробегает болезненная судорога. Он все-таки подходит, присаживается на корточки возле моих ног.

— Не надо…

Утыкается лбом мне в колени:

— Прости меня, Кир. Пожалуйста. Я идиотом был, не думал о последствиях. Не понимал.

— Ты и сейчас не понимаешь. Мне неприятны твои прикосновения.

Поднимает на меня тоскливый взгляд

— Я люблю тебя.

Качаю головой, отказываясь делать ответное признание. Моя любовь жалким, кровоточащим комком еле пульсирует где-то на задворках. Она черная, грязная, разорванная и бесконечно уставшая. Я не знаю, как ее реанимировать. И не знаю, хочу ли это делать.

— Не уходи, пожалуйста. Я без тебя никак.

— Не преувеличивай. Ты прекрасно без меня проводишь время.

— Я исправлю. Только дай мне шанс, пожалуйста, Кир.

Снова качаю головой:

— О каких шансах речь? Я больше не верю тебе, понимаешь? Ни одному твоему слову. То, что ты сейчас наговорил своей Марине, не имеет ровным счетом никакого значения. При мне ты мог сказать одно, а завтра на работе с глазу на глаз скажешь ей совсем другое. И просто будешь лучше прятаться. Вот и все.

— Да нет же! Нет! Кир, послушай…

— Не хочу. Уже наслушалась. Ты столько врал, что твои слова превратились в пустые фантики.

— Я докажу, — горячо возражает Березин, — я уберу Марину с работы. Ее там не будет.

— Смешно. Она не твоя сотрудница, забыл?

— Я что-нибудь придумаю. Только ты…пожалуйста…не уходи.