Глава 16
Дальше тянутся два дня без событий. Я изматываю себя на работе, приползая только поздно вечером. Березин уже дома, встречает, пытается обнять меня, как раньше. Но я неизменно отстраняюсь. С каждым днем мне становится все легче держать дистанцию. Это радует и одновременно пугает.
Весь дом в цветах, ужин готов, что в принципе из разряда фантастики. Со мной готовы говорить и выполнять все мои требования.
— Кирюш, может, в кино сходим? Или в ресторан…
— Кирюш, а что ты думаешь по поводу…
— Кирюш, у меня скоро еще две недели отпуска. Давай сгоняем…
Он прямо все для меня готов сделать. Кажется, еще немного и руками раздвинет ребра, чтобы достать сердце и на раскрытых ладонях протянуть его мне.
Закрадывается крамольная мысль: а может, я не так уж и сильно дорожу семьей? Может, надо приложить усилия для того, чтобы сохранить ее? Вытянуть нас из пепла, запереть свои обиды на замок и сделать шаг Леше навстречу? Он ведь старается, переживает.
А вообще…пусть старается.
Я сделала все, что могла, когда пыталась остановить его, удержать от ошибки. Он не пощадил. Ни мое сердце, ни нашу семью. Его хотелки и азарт оказались важнее, чем все то, что мы строили эти годы. Теперь ход за ним.
Если у него получится, если доверие возродится, и перестанет болеть в межреберье, то я только за. Но это сделать должен он сам, потому что я устала и опустела. Во мне не осталось ничего, кроме разочарования.
Теперь наше счастье, наша дальнейшая семейная жизнь у него в руках.
Я все еще жду доказательств.
Пока тишина…
На третью ночь плотину моего оцепенения прорывает сон, в котором я опять в том самом дворе. Дверь подъезда распахивается и оттуда выскакивает Березин. В этот раз в одних брюках с расстёгнутым ремнем. Босой. На шее засос и след от алой помады.
— Это не то, что ты думаешь, — клянется он, протягивая ко мне свои лапы. И на безымянном пальце нет кольца. Оно валяется на земле, рядом с моим собственным.
А в окне первого этажа стоит Марина, прикрывая руками голую грудь.
— Мы просто совещались, — преданно кивает Леша.
— Почему ты в таком виде? — сиплю, через силу выталкивая из себя слова.
Он тут же встает в позу:
— Нормальный вид! Хватит цепляться. Не видишь, мы работаем.
При этих словах Прокина смеется:
— Да-да, работаем. В кровати, — ведет языком по алым губам.
Я подскакиваю на подушках и хватаюсь за пульсирующие ребра. Под ними грохочет в хлам перепуганное сердце, с трудом прогоняя через себя отравленную кровь.
— Да ну на хрен! — скатываюсь с кровати и выхожу на балкон, чтобы подышать воздухом.
Это теперь всегда так будет? Если да, то я не справлюсь. Не смогу.
Утром помятый Березин выползает на кухню и ворчит:
— Если бы ты только знала, как мне без тебя плохо. Я спать не могу. Мне все снится, что ты уезжаешь. Навсегда, — и в глазах такая дикая тоска, что словами не передать. Ему плохо, я чувствую это, но ничего не делаю, чтобы облегчить его страдания.
Только нервно проглатываю мерзкий ком, вставший поперек горла. После сегодняшнего сна, я реально готова уехать навсегда. Перечеркнуть все, что у нас было и попытаться начать новую жизнь в другом месте. Не потому, что я внезапно разлюбила Лешу, а потому что не представляю, как все это можно пережить?
Как люди вообще прощают измены, предательства? Как?!
Я не понимаю.
— Все в твоих руках, Березин, — жму плечами, — ты знаешь, что делать.
— Знаю.
В его голосе сквозят стальные ноты, но мне некогда вникать в интонации. Я занята тем, что снова сбегаю.
Вылетаю из дома, как пробка из бутылки и несусь на спасительную работу. В грязь, пыль, грохот отбойных молотков. Туда, где раздаются непристойные шутки ремонтников, и нет ни одного укромного уголка. Вот уж никогда бы не подумала, что именно такое место станет моим убежищем.
Впрочем, мне все-таки приходится его покинуть. В какой-то момент, там приносят болгарку и начинают пилить металл. От визга закладывает уши, поэтому я сбегаю.
Прогуливаюсь по улице в одну сторону, в другую, нетерпеливо смотрю на часы и как-то совершенно пропускаю тот момент, когда рядом со мной притормаживает светлая иномарка.
— Девушка, не подскажете, где здесь продаются самые лучшие эклеры, — голос кажется мне смутно знакомым, и когда оборачиваюсь, вижу за рулем того самого парня, с которым когда-то танцевала в клубе.
На нем светлая футболка и зеркальные солнцезащитные очки. Он облокачивается на дверцу и небрежно жует зубочистку.
— Точно не здесь, — указываю на вывеску «ремонт».
— Как жаль, — на губах появляется едва заметная усмешка, — тогда, может, попробуем их где-нибудь в другом месте?
— Увы.
Да какого хрена, Кира? Какого мать его хрена, ты ведешь себя, как примерная жена, которая только сидит и ждет у окна любимого муженька? Кому и что я хочу доказать?
— Увы? — переспрашивает он, опуская очки и глядя на меня поверх них.
— Увы, — развожу руками, — я не ем эклеры в других местах. Но вот от кофе с круассанами не отказалась бы.
Он улыбается, демонстрируя ямочки на щеках. Возвращает очки на место и кивает на пассажирское сиденье:
— Запрыгивай!
И я делаю это. Запрыгиваю в машину к едва знакомому парню, чувствую себя бунтаркой, хулиганкой, мстительницей и еще хрен знает кем.
* * *
Нового знакомого зовут Станислав.
Пока едем в небольшую кофейню на соседней улице, я исподтишка рассматриваю его. Приятный. Чем-то смахивает на Березина. Тоже русый, с хорошей фигурой и яркими синими глазами.
У него отличное настроение, у меня настороженный интерес.
Я чувствую себя как-то…как-то…не так. Неправильно, не совсем уютно. И дело не в нем, а чисто во мне и моих раскормленных тараканах.
Конечно, все пять лет своего брака я не сидела дома за семью замками и не отстреливалась от новых людей, стоило им только появиться в поле зрения. Но и не знакомилась особо. Все мои походы куда-то были или по работе, или с друзьями, подругами, коллегами. Чужие попытки познакомиться поближе я неизменно пресекала, и уж точно не допускала и мысли о том, что с кем-то можно флиртовать.
Я ведь замужем, у меня семья есть. Какой может быть флирт? Мне казалось это естественным. А потом в нашей жизни появилась Марина, и флирт из недопустимого плавно перешел в категорию «А то!».
Мы проводим вместе час, а может и больше. Разговариваем, прощупываем друг друга. К счастью, он не давит и не включает режим супер-мачо, поэтому с ним комфортно. Я даже ловлю себя на мысли, что гораздо комфортнее, чем в последнее время было с мужем.
И все-таки не могу.
— Давай сходим куда-нибудь вечером?
Вполне ожидаемое предложение, но сердце проваливается до самых пяток не то от волнения, не то от страха. Стоп-кран в моей голове надрывно скрипит.
Я не готова. Даже ради поднятия собственной самооценки, даже ради того, чтобы утереть нос мужу-предателю. Не готова и все. Тот стержень, что во мне заложен воспитанием, родителями, которые ценят и любят друг друга, не гнется и не допускает компромиссов.
— Прости, но нет, — скованно улыбаюсь, в то время как синие глаза меня пристально сканируют.
— Почему? — спрашивает Стас. Спокойно, без наездов, — ты мне нравишься. Сразу понравилась, в тот вечер в клубе. Я взгляд отвести не мог.
Мне приятно это слышать, и против воли чувствую, как румянятся щеки:
— Ты тоже ничего, — окидываю его придирчивым взглядом.
— Но ты все равно не пойдешь со мной?
— Нет.
— И-и-и? — тянет он.
— Что и?
— Здесь должно быть продолжение. Типа, понимаешь, дело не в тебе, а во мне и дальше по шаблону.
— Я замужем.
— О, как, — кажется, этот факт его ничуть не смущает. — А кольцо где?
— Черт его знает.
Он правильно считывает:
— Не все так гладко в сладком королевстве?
— Сладкое королевство уже не то.
— Слиплось?
— Засахарилось.
Стас смеется, и от этого смеха у меня мурашки по рукам. По-мужски красивый, правильный, цепляет. Я неловко улыбаюсь в ответ, намеренно пригашивая собственную реакцию.
Я не Березин. И до его уровня опускаться не стану. Даже несмотря на то, что этот парень мне понравился. В итоге мы обмениваемся номерами, и он отвозит меня обратно к моему кафе.
…А там блин, как назло, муж. Ходит вокруг своей тачки со свежим лобовым, и раздраженно поглядывает на время.
Я как его вижу, у меня сердце ухает до коленок, а может, и ниже, сердце грохочет, адреналин через край.
Это вот за таким ощущением он охотился? Бодрит, конечно, знатно. Но на хрен надо.
Прощаюсь со Стасом и выхожу из машины, тут же сталкиваясь взглядом с мужем. Меня накрывает какое-то мстительно удовольствие, когда вижу, как вытягивается его физиономия.
— Это кто? — спрашивает требовательно, когда чужая тачка скрывается из виду.
— Просто знакомый.
— Почему я его не знаю?
— Наверное, потому что теперь в моей жизни не все вертится вокруг тебя, — чертовски раздражает этот допрос и уверенность Леши, что он имеет на него право, — ты зачем пришел?
— Соскучился, — буркает он и, судя по тому, как сверкают глазищи, разговор еще не закончен, — был перерыв, вот и решил к тебе заскочить.
— Не стоило.
Раньше бы я обрадовалась такому внезапному появлению, теперь на языке разливается привкус горечи. Неужели для того, чтобы соскучиться, ему сначала надо было все спустить в унитаз?
— Стоило! Если бы не приехал, то не увидел бы, как ты мило проводишь время.
— Увидел. Что дальше?
— Кир!
— Придержи свое недовольство, милый. Что я сделала такого…чего не делал ты? Он пригласил меня на кофе, я согласилась. Только и всего.
— То есть ты в отместку мне решила отправиться на свидание, — горько спрашивает Березин. В его взгляде столько всего намешано! Злость, растерянность, ревность, а еще страх. Потому что понимает — прав на претензии у него нет. Он их потерял, когда поддался на Маринину провокацию. Теперь ход за мной.
— Нет, — я качаю головой и отворачиваюсь. Мне все еще больно на него смотреть, — не переноси на меня свои поступки. Я пойду на свидание, когда расстанусь с тобой. Не раньше.
— Никаких расставаний, — ловит меня за руку, — я не отпущу тебя. И все исправлю.
— Ух-ты. Какой решительный муж. Жаль, что только на словах. Ты избавился от Прокиной, или она все так же вьется вокруг тебя на работе?
— Я решаю этот вопрос.
— Вот как решишь, так и поговорим. А пока извини, пора работать.
Он не отпускает. Наоборот, тянет к себе так резко, что я с размаху впечатываюсь в грудь, и прежде, чем я успеваю его оттолкнуть, сжимает в объятиях.
— Кир, пожалуйста. Не делай этого на зло мне. — его голос надрывно вибрирует, — Ты же не такая, я знаю.
— А какая же я, по-твоему, Леш? Терпеливая курица-наседка? Верная идиотка, о которую можно вытирать ноги? Пусти!
— Нет, Кир, ты лучшая, а я идиот, который об этом забыл. Я люблю тебя, и от одной мысли, что можем расстаться — схожу с ума.
— Надо же как тебя накрыло, — шиплю, пытаясь оттолкнуть его, — про любовь вспомнил.
— Я ошибся, Кир! Прости меня. Сам не понял, как так получилось.
— Березин! Если ты сейчас начнешь заливать о том, что не знаешь, что на тебя нашло — я тебя ударю.
— Бей, Кир. Что хочешь делай, только не отказывайся от нас. Без тебя все развалится…
— Будет не так интересно за бабами ухлестывать? Адреналина не хватит?
— Да нет же!
— Леш, все! Завязываем с этими бесполезными разговорами. Просто переливаем из пустого в порожнее. Меня интересуют не слова, а действия. Их пока нет. Если думаешь, что я отступлю и спущу на тормозах, то зря, — все-таки высвобождаюсь их кольца его рук, — мои условия останутся прежними.
Это уже дело принципа.
* * *
Я запрещаю себе думать о том, решает ли Леша на самом деле вопрос с Мариной, или это очередная лапша, предназначенная для моих заезженных ушей. Просто запрещаю и все, потому что стоит только взглянуть в ту сторону, как снова тянет между позвонками, и дурацкое сердце, еще не привыкшее к переменам, начинает неистово барабанить в груди.
У меня есть внутренний рубеж. Стоп-линия, которую я провела сама для себя. Мы уже почти на ней, балансируем на самой грани, еще немного и свалимся в ту сторону, с которой не будет возврата.
И я ничего не собираюсь делать для того, чтобы нас спасти. Нет сил. Но самое страшное, что нет желания.
Мне нужно, чтобы это сделал он сам.
И если этого не произойдет, что ж, так тому и быть.
Кажется, я сдаюсь. Постепенно, день за днем все больше и больше смиряюсь со всем произошедшим, и на том месте, где раньше пылал костер моих чувств, постепенно расползается пустота. И все больше меня занимает вопрос, а умею ли я вообще прощать?
После приезда Лешеньки настроение ни к черту и, хотя я возвращаюсь на работу в шумное пыльное кафе, мне никак не удается настроиться и сделать хоть что-то полезное. Я просто зависаю в сети. Смотрю картинки, ролики, выбираю барахло на маркетплейсах, и как-то неожиданно для самой себя оказываюсь в соцсети.
Заглядываю на страничку к подругам и знакомым, просто листаю ленту, ни на чем надолго не задерживаясь, а потом…потом набиваю в поисковой строке фамилию «Прокина».
Ненавижу себя в этот момент, не понимаю, что делаю. Не хочу этого делать!
Притормаживаю на списке однофамильцев, все еще пытаясь образумиться, но продолжаю медленно листать до тех пор, пока не натыкаюсь на Мариночку.
На маленькой фотке она такая счастливая. Улыбка до ушей, глаза сияют. Больше ничего не разобрать, но и этого хватает, чтобы я забыла, что надо дышать.
С чего она счастливая-то? Все хорошо у нее, да? Радуется?
Дрянь.
Я все-таки захожу к ней на страницу.
В большом размере главная фотка бесит еще больше, но я не залипаю на ней и спускаюсь ниже.
Первым на глаза попадается букет роз. Ярко-алый, настолько большой и агрессивно чувственный, что даже сквозь экран ощущается связанное с ним желание. Такое не дарят случайным подругам, или скучным женам. Такие веники тащат той, кто встречает кружевными чулками и томной поволокой в глазах.
Угадайте, от кого подарок?
Понятно, от кого…
У меня щемит где-то в животе, потом огненным ударом проходится по венам.
Фотография свежая, сегодняшняя. Интересно, Березин подарил эти цветы до того, как приехал ко мне, потому что якобы «соскучился», или уже после?
— Скотина, — хриплый смешок срывается с губ, — какая же ты скотина, Березин.
Смотрю дальше.
Вчерашнее фото. Она в спа-салоне, в одном белоснежном полотенце с тюрбаном. Вся такая разморенная, блаженная, довольная, как кошка, нализавшаяся валерьянки.
Всегда приятно быть самой красивой для того, кто любит.
На следующей фотографии — коротенькая сорочка с кружевами.
Как думаете, ему понравится?
Под фоткой сотня комментариев в основном от мужиков, которые как один утверждают, что она само совершенство, и ее избранник самый настоящий счастливец. Уверена, все они с удовольствием бы поскакали за ней, если бы поманила.
Увы, она поманила моего Березина.
Я закрываю соцсеть и просто сижу, сдавив виски пальцами.
Апатии последних дней как не бывало. Я снова злюсь, потому что ничего не изменилось! И ничего не изменится! Все пустое!
Тянусь за телефоном, чтобы позвонить Леше и сказать, что все у нас кончено. Никаких шансов, никаких вариантов. Не хочу. Пусть катится лесом. Пусть таскает цветы своей Марине, водит ее по спа-салонам, проверяет, что у нее там скрывается под неглиже.
Пусть что хочет делает, но уже без меня.
Когда мой палец уже в миллиметре от экрана, тот загорается, и я вижу сообщение от Карпова.
Надо встретиться
Меня перетряхивает с ног до головы.
Когда?
Я недалеко от твоей работы. Могу подъехать.
Жду.
Я кое-как перехожу к диванчику и обессиленно падаю на него. «Прекрасный» день продолжается. Мне просто нужно дать себе минутку, чтобы прийти в себя. Справлюсь. Я уже привыкла справляться.
Главное, не думать о том, где сейчас Березин.
Саша появляется буквально через десять минут. Я его встречаю уже в полной боевой готовности. Сидя за рабочим столом, с прямой спиной, запрятав все свои эмоции в самый дальний угол.
— Пожалуйста, скажи, что тебе есть, чем меня порадовать, — прошу устало, с едва заметной надеждой, — хоть какая-нибудь мелочь.
— Мелочей навалом, Кир, — улыбается он, — и крупного предостаточно. Попалась твоя рыбка по полной программе.
Я сдавленно икаю и тут же зажимаю себе рот ладонью, а потом, спустя пару мгновений, шепотом переспрашиваю:
— Уверен?
— Вот здесь все, — выкладывает флешку, — записи с камер наблюдения, показания очевидцев, переписки.
— Так просто?
— Почему просто? — усмехается он, — пришлось попотеть. Подруга твоя хитрая, через нее бы ничего не получилось, а вот братец у нее без башни вообще. Возомнил себя неуловимым, и в итоге наследил по полной. Даже хвастался, дурак.
Я подтягиваю к себе флешку, беру ее на ладонь и смотрю как на самую большую драгоценность.
Сейчас дело не в Березине и не в ревности, сейчас я хочу наказать тех, кто испортил мое детище, мой пусть и маленький, но все-таки бизнес, в который я вложила столько сил.
— С другом в полиции я уже переговорил, ввел в курс дела. Но тебе надо подойти и написать заявление, чтобы дать ход расследованию. Он тебя завтра ждет. Сможешь подъехать в участок?
— Конечно, смогу!
Во мне полыхает желание восстановить справедливость. Хотя бы по одному из фронтов.
— Как у вас с мужем? — словно невзначай интересуется Карпов, — после того случая… Если спрашиваю лишнее, то можешь мне треснуть.
— Плохо, — говорю, как есть, — много слов о том, что все это ошибка, что не хотел, что не знает, как так вышло. Стандартный пакет.
Машу рукой, отворачиваюсь, разворачиваюсь на кресле к окну и горько подвожу итог:
— Просто брехня, а на деле ничего не поменялось. Он дарит ей цветочки, она посвящает ему томные послания. Уверена, что они продолжили то, от чего я их отвлекла своим внезапным появлением. Может, снова к ней катается, может, на работе трутся, а может, по гостиницам скачут.
— Я не защищаю твоего мужа, но если ты про те цветы, которые она выставляет на фотографиях — то это не он. Она сама себе их купила.
Недоверчиво разворачиваюсь к нему:
— Уверен?
— Обижаешь. Объект до сих пор под наблюдением, — самодовольно хмыкает Карпов, — за эти дни они ни разу вместе не показывались. Ни у нее, ни в гостиницах. Все ее фотографии – это провокация, представление для тебя.
* * *
— Сколько сейчас за особо зверские убийства дают? — цежу сквозь зубы, — ну за такое, чтобы кровь-кишки по стенам, отрубленная голова, осиновый кол в заднем проходе.
— Поверь, Кир, это того не стоит, — Карпов выдает сдержанную ухмылку, — она и так свое получит.
— Спасибо, Саш.
У меня внутри просто бомбит. Эмоции переполняют, голова кругом. Хочется бежать и что-то делать прямо сейчас. Хочется звонить этой сучке и орать в трубку «выкуси!!!», но, конечно, я такого не сделаю. Это недостойно, некрасиво и, вообще, месть то блюдо, которое нужно подавать холодным. Завтра напишу это несчастное заявление, и пусть дальше Мариной занимаются стражи порядка.
Представляю, как у нее морда вытянется, когда за ней пожалуют на работу и выведут под белые рученьки на глазах у всего коллектива. Михалыча только жалко. Он столько времени искал толковую сотрудницу, а досталась вот такая.
Интересно, как поведет себя в этой ситуации Березин? Пожмет плечами и отвернется? Или будет самоотверженно носить ей передачки? В любом случае, если посмеет хоть взглядом высказать свое недовольство моими действиями, то все. Финиш.
Мы и добрались до того рубежа, за которым уже ничего не будет. Счет идет на дни. Вот-вот машина возмездия закрутится, и куда нас вынесет в результате этого кружения — я не берусь даже предполагать.
Еще раз проинструктировав меня, относительного того, куда и к кому завтра обращаться, Карпов уходит. Я нервничаю. Хожу по кабинету взад-вперед, все думаю о чем-то, думаю, анализирую, фантазирую.
По ощущениям — будто на болоте. Под ногами — зыбкая трясина, и не понятно, выберусь я из нее или нет.
А к вечеру становится еще интереснее.
Потому что мне звонит секретарша моего мужа. Я как вижу ее имя на экране, так сердце проваливается в трусы. В прошлый раз после ее звонка мне довелось наблюдать игры в сапера и фигурное разложение чужой груди на плечах у моего мужа. Что ждет в этот раз — страшно подумать.
— Добрый вечер, Зинаида Андреевна.
— Кира Андреевна, — приглушенно произносит она, явно от кого-то прячась, —здравствуйте! У нас скандал.
Я тяжело опускаюсь на стул. Начинается.
— Что стряслось?
— Андрей Михайлович уволил свою помощницу.
Выпрямляюсь.
— В смысле уволил? Почему?
— Нам не говорят подробностей. Но после этого она прибежала в кабинет к вашему мужу и разрыдалась.
Конечно, нашла жилетку, в которую можно поплакаться. Кто бы сомневался.
Скриплю зубами, а ладони сами сжимаются в кулаки. Я даже не могу порадоваться тому, что ее уволили. Злюсь.
— Ну и как? Утешил? — горько усмехаюсь в трубку.
— Кажется нет. Он сегодня злой очень, серьезный. Говорил с ней холодно и жестко. А потом я слышала… — она запинается и добавляет, — совершенно случайно.
Я живо представляю, как она торчит под дверью, прижимаясь к ней ухом.
— Да-да, случайно, я поняла.
Она сдержано кашляет и продолжает:
— Я слышала, как она причитала «Как ты мог?» и «За что?»
Вот это уже интересно. Настолько, что я даже сидеть спокойно не могу и снова вскакиваю на ноги.
— Так и говорила?
— Да, Кира Андреевна. Мне кажется, ваш муж приложил руку к ее увольнению. Спасибо вам!
— Я-то причем тут?
— Кроме вас никто бы не смог повлиять на Алексея Николаевича.
Я не пытаюсь переубедить ее в том, что мое влияние на мужа давно уже скатилось ниже отметки «никакое», благодарю за информацию и отключаюсь.
Мне не верится, что все это происходит на самом деле. Что Березин наконец собрал все свои тестикулы в кулак и действительно сделал что-то ради нас. Не на словах, а на деле.
Может, это все очередная игра? Представление для отвода глаз, специально для того, чтобы я заткнулась и больше не трепала ему нервы?
Морщусь. Моя собственная подозрительность душит меня. Я теперь везде вижу двойное дно и потаенный смысл. И это капец, как выматывает.
Чтобы хоть как-то развеять облака сомнений, звоню Карпову, и он подтверждает, что с сегодня подписан приказ на увольнение Прокиной. Причины — по собственному желанию, но все знают, что под такой формулировкой может скрываться, что угодно.
Мне едва удается дождаться до вечера. И хотя внутри бурлит и переполняет до краев, я прихожу домой со спокойной физиономией, так, будто ничего не произошло, и вообще я не в курсе того, что происходит у Березина на работе.
Он задумчив, раздражен и замкнут. Сразу думаю о том, что он жалеет. О том, что пришлось уступить и способствовать увольнению Мариночки, что некому будет к нему в кабинеты ходить и помогать раскладывать сапер. Не с кем будет смеяться над доверчивой женой.
Остановись, Кир… Не надо. Я осаживаю себя. Никому лучше не станет, если я заведусь.
— Что-то случилось? — спрашиваю у него, когда ужин почти закончился.
Все это время мы сидели на разных концах стола и вяло копались в тарелках. Вроде и вместе, и в то же время бесконечно далеко.
— Я весь день думаю о том, что увидел тебя в компании с другим мужчиной, — внезапно он выдает совсем не то, что я ожидаю услышать, — и мне тошно.
— Почему?
— Потому, что я боюсь тебя потерять. И сегодня до меня дошло, что это уже почти случилось.
— Браво, Березин, — два раза хлопаю в ладоши, — пятерка за сообразительность.
— Кир, я тебя очень прошу, — поднимает на меня потерянный взгляд, — пожалуйста, не надо. Я что хочешь сделаю…
— Опять слова?
Он затыкается, потом качает головой:
— Я убрал Марину, как ты просила. Переговорил с Михалычем, объяснил ситуацию как есть.
— Неужели правду рассказал? — я аж жевать перестаю.
Леша сконфуженно кивает.
Удивил.
— И что Андрей Михайлович?
— Сказал, что я долбоящер. И что ты таких дураков сотню найдешь, если захочешь, — угрюмо отвечает Березин, — но пошел мне навстречу. Ради тебя.
Вроде радоваться надо, а у меня все равно горечь внутри. Почему, когда я просила его остановиться и избавиться от Марины, он бил себя кулаком в грудь и божился, что его мнение не играет никакой роли, что он никак не может повлиять на Михалыча. А тут и рычаги нашлись, и слова нужные.
* * *
Он мог все это прекратить прежде, чем мы разбились. Мог спасти нас, устранив потенциальную опасность и сладкий соблазн. Мог сберечь мое сердце. Мог не протаскивать меня по дороге из обмана и предательства. Мог, но не стал. Тогда это было ему не нужно. «Просто» флирт оказался важнее всего, что мы строили, а возможность вкусить запретный плод перевесила клятвы, которые мы друг другу давали.
— Ну что ты молчишь, Кир? — не выдерживает он, когда тишина между нами затягивается.
— Чего ты от меня ждешь? Каких слов?
Березин растерянно замолкает, потом с намеком на обиду выдает:
— Я же все сделал, как ты просила. Убрал Марину, организовал ее увольнение. Все, ее больше нет! И не будет! Она больше не появится рядом и не посмеет к нам сунуться.
Говорит это с таким рвением, будто устранил самого опасного перступника на свете, но он забыл, что враг внутри.
— То есть, ты думаешь, что проблема только в ней? В Марине?
— Ну, а в ком же?
— Может быть, в том, кто уже разрешил постороннему сунуться к нам и от души потоптаться на нашей семье? — спрашиваю, задумчиво крутя в руках полупустую кружку. Чай плещется почти до самых краев, но не переливается. То же самое у меня сейчас внутри. Горечь то затапливает до самого верха, то спадает, обнажая пустое дно.
Вроде получила то, что требовала, но удовлетворения нет. Я не могу забыть, не могу смириться, не могу простить. Меня мучают воспоминания о том, как он врет мне в трубку о собрании, а потом выскакивает из ее подъезда с перекошенным лицом. По живому вспарывает его признание о том, что сам бы не остановился и дошел до конца. Они мешают мне нормально жить и чувствовать себя счастливой.
Дура я. Наверное, ждала, что, как в сказке, по мановению волшебной палочки отпустит и все пройдет. А оно не отпускает и не проходит. Я вообще сомневаюсь, что когда-нибудь отпустит. Во мне не осталось доверия.
Березин чувствует, что меня штормит, и берет за руку.
— Леш! — я тут же напрягаюсь Эти прикосновения неуместны. Они не дают ощущения единства, как раньше. Они обжигают, в плохом смысле этого слова.
— Прости меня, — надрывно просит Леша, — я все понял! И то, каким дураком был. И сколько боли тебе причинил.
— Почему ты все это осознал только после того, как услышал от других? Почему, когда я что-то говорила, пыталась открыть тебе глаза на всю прелесть ситуации, ты только отмахивался? В какой момент ты решил, что мои слова для тебя ничего не значат?
— У меня нет ответа на этот вопрос, — опускает взгляд, — я не знаю…
— А я не знаю, стоит ли все это продолжать.
— Ты обещала дать нам шанс, — его голос затихает до шепота.
— Я не выставила тебя сразу, не сменила замки на двери, не внесла тебя в черный список…считай, это и есть шанс. Или ты думал, что сразу растаю, переключусь, и все будет как прежде? — горько усмехаюсь, — как прежде не будет. Никогда. И мне нужно время, чтобы все это пережить. Не знаю сколько, но я больше всех остальных заинтересована в том, чтобы перестало ломить сердце от одного взгляда на тебя.
Я не пытаюсь играть роль стальной женщины, которая запросто справляется и с внешними проблемами, и с внутренними. Пусть знает, что мне хреново, пусть осознает, к чему привели его игры и вранье. Подслащивать пилюлю, чтобы успокоить его совесть, я не стану.
— Я сам себя не понимаю, — стонет он, — Мозги поплыли, не соображал ни хрена. А, как Михалыч взбучку устроил, так все по местам встало.
— Он хороший, — сдавленно улыбаюсь.
Этот пожилой мужчина для меня всегда был идеалом. Его отношение к жизни, к семье, к тому, что важно на самом деле, рождали свет в душе и заставляли верить, что не все в жизни крутится вокруг пошлых желаний, что есть и настоящая преданность, и любовь, способная гореть не год, и не два, а всю жизнь.
— А я, значит, плохой? — Березин пытается отшутиться, но его замешательство настолько велико, что видно невооруженным взглядом.
— Это тебе самому решать, хороший ты или плохой, — поднимаюсь из-за стола.
Молча все убираю и хочу уйти к себе, но развернувшись, сталкиваюсь нос к носу с Березиным.
— Кир, я люблю тебя! — обхватывает мое лицо горячими ладонями и целует. Так яростно, словно от этого зависит его жизнь.
***
Ощущения от поцелуя самые дикие. Ревность душит, обида обжигает, ярость распаляет настолько, что сожгу любого.
Вырываюсь, но этот сукин сын сильный, как леопард. Он зажимает меня у стены, наваливается, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр. Я упираюсь руками в крепкую грудь — чувствую, как под ладонями бешено бомбит его сердце. Уворачиваюсь. Горячие губы по щеке, дыхание опаляет.
Мне больно. Не снаружи, а внутри. Душа полыхает, и вопреки здравому смыслу, злое желание расползается по венам. Мне хочется доказать себе и ему, что я лучше! Что никакая Марина и в подметки мне не годится. Что он дурак, раз решил променять меня на нее.
Это желание неправильно, надрывно и не имеет ничего общего с настоящими чувствами. Ненормальный азарт, попытка сказать «смотри, как я могу, смотри, что ты просрал».
Сама подаюсь навстречу. Хватаюсь за его футболку. Так грубо и сильно, что раздается треск рвущейся ткани. Плевать. У меня в груди разрывы гораздо сильнее.
Я целую его сама. О том, что такое нежность, даже не помню. Такое чувство, что хочу содрать его, сделать больно. И я делаю. Прикусываю губу так, что он шипит и дергается, пытаясь отстраниться. Смотрит сердито, а глаза, как пьяные с поволокой. В них столько эмоций и желания, что меня штормит.
Какого хрена, Березин?
Какого мать твою хрена, ты сделал это с нами. Ведь не отгорело ничего. Все между нами на месте. Надо было просто встряхнуться, вместе, оживить наши отношения, в которые начал просачиваться быт и стагнация.
Мы бы справились. Вместе! Ты и я! Но ты выбрал другой путь — флирт на стороне, азарт и охота за другой самкой.
Он подхватывает меня под бедра и усаживает на стол, примостившись между моими коленями. Прикосновения жадные, нетерпеливые. Дыхание громкое, надрывное. То ли его, то ли мое. Не разобрать.
Голова кругом. Тело хочет продолжения, разрядки. Это так остро, что почти больно. Я дергаю пояс на его джинсах, тяну кверху футболку. Хочу. До дрожи, до умопомрачения
А потом, как взрыв в голове.
Я словно наяву вижу, как Березин так же самозабвенно целует другую. Не меня, а Марину. Как они поднимаются к ней, срываются, стоит только переступить через порог. Он так же сдирает с нее одежду, а она льнёт к нему, изнемогая от желания, как мартовская кошка.
Представляю, как он бесится, когда я начинаю бомбить звонками, как шепчет ей, чтобы подождала и, стиснув зубы, отвечает на звонок надоедливой жены.
Будто кто-то вылил за шиворот ушат ледяной воды. В груди обрывается, дыхание выбивает из легких, и это бестолковое желание, еще мгновение назад дурманящее мозг, сгорает, как дешёвая свеча.
Не чувствую ничего, кроме пустоты. Деревенею.
— Кирюша, любимая, — шепчет Леша, наглаживая мне бедра. Его движения рваные, нетерпеливые, в штанах бугор, выдающий полную боевую готовность.
А у меня напрочь отрубает все. Высыхаю полностью за долю секунды.
Он лезет под белье, а мне неприятно.
— Стой… — едва слышу сама себя. Губы не слушаются.
Березин точно ни черта не слышит, продолжает напирать.
Раньше мне нравилось, когда он вот так срывался. Когда от страсти контроль летел в бездну. Это было кайфово. Раньше. Когда мы были только вдвоем без тени предательства за спиной.
— Стой! — в этот раз получается громче.
— Да, Кирюш, — взгляд шальной.
— Не трогай меня.
Глаза печет, кажется, я готова зареветь.
— Чего? — он не понимает. Я тоже уже ничего не понимаю, и только одно знаю наверняка. Я не хочу, чтобы он меня трогал.
— Отпусти.
— Кир…
— Опусти, я сказала, — толкаю его в грудь. В этот раз сильно, без притворства, и Березин, пошатнувшись, отступает.
У него на лице такая растерянность, что хочется выть. Он не понимает. Он никогда не поймет!
Я сползаю со стола и проскакиваю мимо мужа в коридор.
— Кира! — несется следом за мной, но я уже залетаю в комнату и захлопываю дверь на задвижку, — Что на тебя нашло?
— Уходи, — прижимаюсь спиной к двери и сползаю на пол.
В груди все рвется от боли. Я ей захлёбываюсь.
— Кира! — хлопает ладонью по двери, — открой немедленно.
— Уходи, — сиплю, пытаюсь совладать с дыханием, но оно с хрипами рвется наружу, — уходи.
— Кирюш, пожалуйста…
— Уходи.
Он не уходит. Я слышу, как Березин сползает на пол с той стороны.
Мы сидим с ним спиной к спине, между нами дверь и тонны вранья, которые я так и не смогла проглотить.
* * *
— Кир, — тихо произносит Леша, но я отчетливо слышу каждое слово, — ты когда-нибудь сможешь меня простить?
Зачем он задает такие вопросы? Разве на них есть ответ? Разве можно взять и решить: все, сегодня переворачиваю страницу, прощаю и забываю. Это сложно, может, даже невозможно.
— Я не знаю.
— Я так жалею, о том, что сделал.
— Взаимно.
— Мне все казалось, что не делаю ничего плохого, понимаешь? Казалось, что просто игра, из которой я выскочу в любой момент, стоит только захотеть.
— Жаль, что не захотел.
— Я до последнего был уверен, что все у меня под контролем. А потом увидел тебя у машины и прозрел, — он звучит горько и опустошенно.
Я закрываю глаза и тихо стучу затылком по двери. Так сильно щемит в груди, что нет сил бороться. Из-под ресниц срываются первые слезы и медленно катятся по щекам. Мне чертовски тоскливо, хоть волком вой. Только что это изменит? Ничего.
— Ты мне скажи, Леш, — осекаюсь, потому что дыхания не хватает. Через силу втянув воздух все-таки продолжаю, — оно того стоило? Вот этот весь азарт, поиск новых ощущений, адреналин? Я сейчас не цепляюсь и не скандалю, просто пытаюсь понять. Неужели эти ощущения настолько вскружили голову, что ты не понял, чем все это обернется? Неужели тебе так понравилась Марина, что ты забыл о нас?
Прежде чем начать говорить, Березин долго молчит. Я уже думаю, что не ответит, но потом раздается глухой голос:
— Прокина казалась мне очень красивой. Стоило ей только у нас появиться, как она попала в центр внимания. Все мужчины шеи сворачивали, когда она в юбке приходила. Когда она обратила на меня внимание, мне это льстило.
Конечно льстило. Наверное, очень приятно говорить гордое «а то!» и купаться в чужой зависти.
Очень больно, но я не затыкаю его. Мне нужно услышать, понять, все разложить по полочкам, прежде чем принимать окончательное решение, каким бы оно ни было.
— Влюбился?
Он снова молчит.
Слезы уже ручьем бегут по щекам, но голос ровный. Рыданий нет, истерики тоже, только опустошённость.
— Нет. Я тебя люблю и всегда любил. А ей увлекся…Прости.
Слова о любви совершенно не радуют. Они, наоборот, бьют наотмашь, цепляются грязными когтями за душу, вырывая целые куски. Потому что любви оказалось недостаточно, чтобы противостоять соблазнам внешнего мира, а семейное тихое счастье и уют проиграли желанию сорвать запретный плод.
— Почему тогда ты это допустил? Ты устал от меня? От нас? — шепчу, чуть склонив голову на бок. Безжизненным взглядом скольжу по темной комнате и перечисляю удручающие варианты, — Остыл? Заскучал? Я тебя не привлекаю? Надоела? Не хочешь?
— Нет, Кир! — в этот раз отвечает сразу, без малейших колебаний, — глупости не говори. Ты моя королева, а я просто дурак, попутавший берега. Ты красивая, интересная, умная, сильная. С тобой никогда не бывает скучно…Помнишь, как мы с тобой раньше чудили? Как сбегали с пар, чтобы сходить в кино? А как спрятались в торговом центре, в надежде, что нас запрут на ночь?
— Нас нашла ночная уборщица и чуть не вызвала полицию, — криво усмехаюсь, вспоминая этот инцидент.
— И нам пришлось вместо нее драить целый этаж.
Ломит за ребрами. Эти воспоминания ранят. Они из другой жизни, в которой я была уверена в Березине, как в самой себе. И мне отчаянно хочется вернуться обратно.
— А помнишь, как мы на теплоходе по Волге спускались?
— Первые два дня меня зверски мутило, и я ходила по палубе, как зеленое привидение, пугая своей физиономией остальных пассажиров…
— А я таскал тебе из столовой апельсины, потому что только они и помогали.
Мы сидим и вспоминаем эпизоды из нашего прошлого. Их много. Они то смешные, то грустные, то такие, что стыдно рассказать кому-то еще. Они наши. Мы в них живые, честные и безгранично влюбленные, уверенные, что и в дальнейшем справимся со всеми трудностями. Ведь мы вместе, нас двое.
Березин больше не заикается о том, чтобы я открыла дверь и пустила его к себе. Наоборот, в конце, когда разговор медленно затихает, сдаваясь под наплывом измученных эмоций, муж тихо просит:
— Ты прости меня за сегодняшнее, крышу просто сорвало. Мне показалось, что это именно то, что нам надо, что стоит только сломать сопротивление и получить тебя, как все само собой наладится. Кретин тупой, — кряхтит от досады, — Я обещаю больше не напирать. Если тебе нужно время – я дам его тебе. Сколько угодно. Только не отворачивайся от нас. Пожалуйста.
— Спокойно ночи, Леш.
Это все. Что я могу ответить. На большее у меня нет сил.