Глава 12

Я сидела на кухне, перебирая в уме обрывки чужих воспоминаний, и не чувствовала, что они чужие. Словно это я, а не Вельта — нелюбимое дитя — постоянно ссорилась с мамой и находила утешение в крепких объятиях добродушного отца.

Причины ссор Вельта уже сама не помнила. Подозреваю, что они рождались на пустом месте. Так обычно бывает с детьми, которые вызывают у родителей раздражение… и отторжение. Если я нелюбимая дочь, то любимой наверняка была моя сестра, мама Мольки, красавица и актриса королевского театра, если это не выдумки скучающего по матери ребёнка. О сестре память почему-то молчала.

Молька возилась в комнате со своей куклой. Я слышала, как она восклицает:

— Мари, держи шпагу! Отбивай абордаж! — потом пауза и уже другим, низким, грубым, «пиратским» голосом: — Ты не победишь, красавица, все сокровища наши!

Маленькая актриса, первые роли. Я улыбнулась. Ребёнок счастлив. Что может быть лучше?

На столе передо мной лежал потрёпанный, явно самодельный блокнот в обложке из куска кожи с засаленными уголками. Вельта практически не использовала его для записей: грубо сшитые страницы в начале блокнота были чисты, если не считать моих купи-потрать заметок. Странно. Вид у записной книжки был заслуженный — затасканный. Догадавшись, в чём дело, я перевернула её задней обложкой кверху.

С замиранием сердца раскрыла. Ну пусть, пусть в блокноте будут какие-нибудь профессиональные секреты — для чайников, желательно!

В нем и были секреты. Схемы. Сразу вспомнились зеленые школьные тетрадки Димы, моего мужа-математика, которые он покрывал математическими символами. Когда я ужасалась сложности алгебраических вычислений, он шутил, что для него такими же замысловатыми являются мои наброски монографии по лингвистическому анализу сонетов Шекспира.

Я провела пальцем по первой странице. Тонкие линии складывались в круги, пересекающиеся дуги с точками на пересечениях. В центре каждого рисунка был маленький кружочек, заштрихованный под наклоном.

Что-то мелькнуло в голове, и я ухватилась за воспоминание. Векторы. Векторы энергетического потока. Можно запитать артефакт от внешнего источника источника… м-м-м… кристалла. А можно от…

Доступ к навыкам акцептора: частично открыт, ограничен.

Причина ограничения: конфликт души и тела.

Память акцептора раскрыта: на 15% (+3%)

Опыт акцептора: раскрыт на 10% (+3%)

До устранения конфликта: 45% (–1%)

Я чуть не взвыла вслух. И снова этот конфликт! Всего один процент добавили к жизни! Издевательство! И ни одного нового навыка, кроме внимательности к деталям, лишь ограниченный доступ!

Стиснув зубы, я вернулась к блокноту. Те же схемы. Почерк мелкий, корявый. Но судя по всему, это наброски новых артефактов.

Рисунки к ним. Странные формы. Артефакт-рот я уже видела. А вот артефакт-рыбку, больше похожую на детскую игрушку, ещё не встречала. Вместо глаза у рыбки был традиционный камешек. Амулет хорошего улова? Талисман прожарки рыбы? Или, к примеру, магическая штуковина в форме колоска. Для сельского хозяйства?

А ведь Вель неплохо рисовала, даже очень неплохо. А вот писала она отвратительно.

На кухне появилась Молька. Села за стол и вздохнула. Я ждала, когда она заговорит, и продолжала листать блокнот. После схем страницы были изрисованы той самой Лунной вязью. Я вернулась к артефактам в форме рыбки и колоса. Что же там за второй источник? И как вообще подключить к ним глиняные поделки Вельты?

Молька вздохнула ещё раз, ещё надрывнее и громче.

— Так, — сказала я. — Что случилось? Что-то не так с Мари?

— Я пришла тебе помогать, — обречённо выпалила Молька.

— Зачем? — озадаченно уточнила я. — Конкретно сейчас помощь мне твоя не нужна.

В глазах ребёнка отразился закономерный вопрос: «А что, так можно было?» — но на провокацию мелкая не поддалась.

— Я ведь должна тебе помогать. Вон у тебя сколько работы, — Молька обвела рукой кухню.

— Вот в этот данный момент, — пояснила я, — мне от тебя нужна другая помощь. Можешь разобрать почерк своей… мой почерк? Что-то я запамятовала, как мне читать эти закорючки.

Я ткнула пальцем в несколько строк внизу страницы блокнота.

— А, это просто, — приободрилась мелкая и принялась водить пальчиком по бумаге: — Здесь ты пишешь: «дерьмо-вопрос».

Я подавилась соленой водой.

— Дальше читать? — с невинным видом поинтересовался ребёнок.

— Читай, — с некоторой опаской разрешила я.

Как будто Молька раньше не слышала от тётушки брани. Да и похлеще, я полагаю.

— Дальше ты пишешь, — проникновенно проговорила мелкая, и у меня возникло стойкое желание остановить ребёнка, пока не поздно. Лучше потом, вечерком как-нибудь, засяду и разберу…

— Ни хрена оно не работает. Что плошка, что… этого самого… лепёшка, — продолжила фекальную тему Молька. — А в сути своей главнее всего — питательные векторы. И потому — круг. И камень лунный посерёдке. Вот. Это всё.

— Ясно, — резюмировала я.

Рыбки и колоски — это для привлечения покупателей. Если уж местная полиция на этот миленький маркетинговый ход клюнула, то что говорить об остальных.

— Всё, ты мне очень помогла, можешь идти, — сказала я Мольке.

— Точно? — с подозрением уточнила та.

— Точно.

Мелкая ускакала, а я снова обратила свой взгляд на покорёженную плиту. Вот странный он, мир этот: драндулеты безлошадные, плиты современного вида, центральная канализация и водопровод. А знать ходит в корсетах и неудобных париках, цепляет на лицо мушки, судя по нарядам лицедеев и тому, что я видела на площади Белого города.

У них тут вошеловки случайно не в ходу? Маленькие такие коробочки, которые в восемнадцатом веке использовали для вычёсывания и сбора вшей из париков и причёсок. Их делали из кости, дерева, металла, иногда инкрустировали. Дамы носили их на поясе или хранили в туалетном столике. Фу! Вспомнится же такое!

Плита нервировала. Вернее, духовка. Недолго думая, я подцепила пальцами её верхнюю часть с единственно целым горельным камнем и осторожно попыталась оторвать её от нижней. Плиту и духовку ничего не связывало. Отлично!

Применив всё же некоторое усилие, я сняла плиту и водрузила её на тумбу, которую перед этим тщательно отмыла мыльным раствором. Духовку отправила в угол кладовки. Выброшу с оказией. Где-то же в Бергхайме должна иметься городская помойка.

Вид кухни сразу изменился. Заиграли на крюках отмытые сковородки, заблестел пол. Немного свежей краски, побелки и лака — и здесь станет довольно уютно.

В который раз с тревогой заглянула в холодильник. Пока артефакта хватало и на мясо, и на молоко. Но голубоватый камешек в середине холодильного кругляша заметно потускнел.

«Не пытаться заряжать больше двух артефактов в день. Вит восстанавливается медленно. Пить отвар корня зверобоя после каждой зарядки. Без этого — головные боли, слабость, потеря сознания».

Снова перед глазами строки из книги. Вит. Vita на латыни — это жизнь, а здесь, видимо, жизненная сила. Кристаллы, жизненная сила… ими пополняют артефакты.

Конфликт души и тела: частичное принятие.

Память акцептора: 17 % (+2%)

Навык акцептора (новый): «Диверсификация источников вита» — открыт. Уровень 1.

Опыт акцептора: 14% (+4%)

До устранения конфликта: 42% (–3%)

Я немного выдохнула и потёрла виски. Двигаемся вперед медленно, но верно. Так, что мы имеем? Два полезных навыка, о применении которых у меня имеются самые смутные догадки. Но я помню рисунок на пергаменте герна Птусса. Руки. Очевидно, энергия течёт через руки. Это логично. Руки — главный инструмент мастера и… зарядка?

Доступные мне навыки нужно развивать. Тогда эгрегор откроет новые. Это подразумевается.

Не нужно экспериментировать с формой. Круг или овал. Будет свободная минутка — спущусь в мастерскую Вельты и поиграюсь с заготовками.

Почистила овощи и поставила кастрюлю с водой на обновлённую плиту. Да будет суп. Суп — это коллаген. Суставы Вельты скажут ему спасибо. Суп — это питательно и вкусно. Это полезно для детей.

— Тётушка! — Молька влетела на кухню. — Мари хочет кушать. Что у нас есть?

— Мари? — я подняла бровь.

— Ну да. Она сказала, что хочет ром и сухари, но думаю, ей лучше дать молока.

— Предложи ей булочку с изюмом, — подсказала я. — Это лучше, чем сухари.

— Ага.

Через минуту Молька уже тащила наверх свои трофеи. Я услышала, как она «кормит» Мари полдником.

Я же перебралась в комнату для стирки. Отмыла грязное окно, прошлась тряпкой по стенам, оттерла пол. Застыла посреди комнаты, опершись на импровизированную швабру — палку, к которой я прикрутила проволокой перекладину. Хорошо бы организовать душевой уголок. И ванну. Но для начала хотя бы душ. Прикупить пару тазов. Стирки у меня будет много. По крайней мере, пока не отмою лавку.

Вот, как раз нужно сменить блузу. Эта уже пропахла потом. В ближайших планах — придумать, как сделать дёгтярное мыло и простенький дезодорант хотя бы на основе соды. Кто как, а я запах дёгтя почему-то люблю. Лучше я буду слегка пахнуть им, а не ядрёной испариной. Кто не спрятался — я не виновата.

Снова разболелась голова. Во рту ощущался привкус горечи. Покалывали бёдра и руки. Тянуло щёки. Организм отчаялся получить углеводы для выработки энергии и приступил к расщеплению жира. Надо сказать, с метаболической гибкостью дела у Вельты обстояли неплохо. Я ожидала худшего.

В моем мире, особенно на Западе, люди массово теряли важную способность, данную нам эволюцией для выживания — при голоде переключаться на кетоны. Эволюционно этот механизм спасал наших предков от голодной смерти, позволяя мозгу и телу работать на альтернативном топливе, когда не было еды.

Современный мир, утопающий в обработанных продуктах и сахаре, напротив, сделал большинство людей метаболически негибкими. Организм разучился жечь собственный жир и впадает в панику при малейшем пропуске приёма пищи.

Правда, с жиром на свет божий выходят накопленные в нём токсины. От этого ощущала я себя на редкость паршиво. Кето-гриппом хорошую вещь не назовут.

Головокружение накатывало при каждом резком движении. Мысли вязли, я не могла сосредоточиться даже на простых действиях.

Организм перестраивался. Я почти убрала углеводы — хлеб, картофель, сладкое. Проблема в том, что этот переход не быстрый. Пока запасы глюкозы истощились, а кетоны ещё не стали полноценным топливом, мозг голодает. Отсюда слабость, заторможенность и туман в голове.

Тело бунтовало, потому что не понимало, зачем его подвергают стрессу.

Надо пить подсоленную воду, чтобы восполнить электролиты, и ждать. Через три-четыре дня адаптация закончится, и станет легче. Если не сорвусь на булку. Но я не сорвусь. И кето-фанаткой тоже становиться не собираюсь. Для женщин это состояние вдолгую вообще опасно. Но другого варианта для меня пока нет.

Из последних сил перебрала бельё в кладовке. Уф, как пролетело время.

Я поднялась наверх и заглянула к Мольке. Она съела булочку, допила молоко и сидела на кровати с недовольным выражением лица.

Кукла Мари лежала на столе рядом. Я взяла её в руки, чтобы как следует рассмотреть. Да, такая игрушка и в моём мире стоила бы дорого. Одежда куклы, её сапоги, сабля и сумка с крошечным компасом внутри были выполнены с необычайным вниманием к деталям. Лицо тщательно прорисованное, крошечные подвижные руки и ступни заслуживали отдельного восхищения. Мастер сумел передать блеск в глазах, лихой задор и девичью изящность.

— Что случилось? — спросила я.

— У Мари нет корабля, — буркнула Молька. — Только маленькая лодочка, а она в неё даже не помещается. И домика нет. И мебели. Как она будет жить?

Я присела на край кровати.

— А давай представим, что Мари выбросило на берег после кораблекрушения. Она спаслась, но потеряла всё. Теперь ей нужно обустроиться на новом месте.

Молька подняла голову, в глазах загорелось любопытство.

Я сходила в свою спальню и достала из шкафа одну из своих косынок, голубую и на удивление хорошего качества. Вернувшись к Мольке, я расстелила её прямо на её кровати.

— Это море, — сказала я. — Видишь, как волны перекатываются?

Потом взяла с кресла коричневое покрывало и разложила его рядом с косынкой, прямо на постели.

— А это берег. Песок, камни, холмики. А вон там, — я пододвинула подушку и накрыла её уголком покрывала, — будут горы.

Молька оживилась, взяла куклу и осторожно поставила её на покрывало.

— Мари выбралась на берег, отбившись от огро-о-омной акулы, — сказала она. — Но где она будет ночевать? На берегу холодно, дождь. У-у-у-у. Это воет ветер.

— Построим шалаш, — ответила я. — Пойдём в сад, наберём веточек.

— Веточек? Настоящих, с дерева?

— Самых настоящих.

Бог мой, ребенка толком не научили играть. Скорее, не дали возможности научиться. Но как только мелкая окрепнет, — в школу. Иначе я толком ничем не смогу заниматься по дому.

Молька спрыгнула с кровати.

— Тётушка Вельта, а ты останешься? — спросил ребёнок.

Я замерла.

— В каком смысле — останусь?

— Ну… — Молька, не поднимая глаз, покрутила в пальцах кожаную треуголку куклы. — Я же вижу, что ты другая. Добрая. Ты меня не ругаешь, не забываешь покормить, купила мне куклу… и вчера обнимала. Старая Вельта меня никогда не обнимала, только ругалась и… била.

Я машинально поправила подушку.

— Молли…

— Ты можешь остаться? — подняла она на меня свои огромные голубые глаза. — Пожалуйста. Не уходи. Я не хочу снова быть одна. Мама не скоро приедет, я соврала. Она очень занята в своем театре, и у нее новый муж. Так бабушка сказала, в письме.

У меня что-то сжалось внутри. Стало трудно дышать. Я протянула руку взяла Мольку за маленькую ладошку.

— Я никуда не уйду, — сказала я твёрдо. — Обещаю.

До устранения конфликта души и тела: 31%.