Глава 8

Проснулась я вполне бодрой, по старой привычке в шесть ноль-ноль. И даже без вопросов «где я» и «кто я». Немного помечтала в кровати.

Будь я сейчас дома, набросила бы любимый тёплый халат, надела пушистые тапочки и пошаркала на кухню готовить кофе. Следила бы за пенкой, взбивала молоко, отмеривала корицу. За окном было бы ещё темно. Вскоре запищат домофоны в подъездах, и люди потянутся на работу по свежему снегу. Интересно, какая зима здесь, в Гольдгау.

Голова, конечно, болела, но я уже не обращала на это внимания. Сегодня, если выберемся в город, куплю лечебную соль и какие-нибудь травы.

А пока я развела ложку обычной соли в стакане воды и выпила жуткую смесь залпом. Потом прислушалась к организму. Тут активно подавал сигнал SOS. Болела печень, ныли почки, стреляло в пояснице. Но лёгкой физкультуры это не отменяло.

Пару раз получилось присесть, но это упражнение я отложила на потом, а то ребёнок проснётся от скрипа в моих коленках. Повращала ступнями и руками. Так, на левой руке какое-то воспаление, возможно, первая ласточка артрита. Напомните, сколько мне лет? И почему я всё время забываю спросить об этом Мольку?

«Двадцать шесть», — послушно откликнулась память Вельты.

Нет, не может быть! Я даже приостановила попытку оторвать от пола ногу и поднять её повыше. Двадцать шесть лет? Не верю. Не меньше сорока. Документы — срочно!

Переходим к диафрагмальному дыханию. Диета, которую я собиралась применить к телу Вельты, требовала отдельной заботы о желчном пузыре. Поэтому вдох — и выпячиваем живот.

Вдохнула, опустила глаза вниз. Зрительно ничто не изменилось. Живот не раздулся, потому что и был раздутым. А если втянуть на выдохе? Чуть-чуть получилось, и на том спасибо. И организм заработал, судя по бульканью справа. Во рту появился горьковатый привкус. Чего-то такого я и ожидала, поэтому не испугалась. Постепенно, плавно буду работать над покалеченными алкоголем органами. А там остаётся только надеяться на лучшее.

Спала я ночью крепко, но несколько раз бегала в туалет: организм пытался избавиться от избытка накопленной за день воды. Под утро зашла к Мольке и обнаружила, что та спит с зажатой в руке булкой, порядком обгрызенной. Наверное, проснулась и решила подкрепиться. Бедное дитя. Ничего, теперь всё будет по-другому.

И снова я грела воду и таскала её в бельевую комнату, напевая «А нечистым трубочистам стыд и срам». При этом пыталась на бегу (тяжелые кастрюли носились легко, потела я скорее от детокса) вспомнить рецепт самодельного дезодоранта. В крайнем случае, что-нибудь сделаю своими руками. Иначе никакой нормальной социальной жизни мне тут не видать.

Проснулась Молька. Прибежала на кухню и сунула нос в холодильник. Разумеется, пирог и сосиски были на месте.

К пробуждению ребёнка я успела немного расчистить кухонный стол. Нашла и отмыла высокий металлический молочник. В нём подогрела воду и приготовила нам что-то вроде чая. Мешочек с перечной мятой я утащила накануне из трактира, когда расплачивалась с герном Беком.

В трактире эти мешочки лежали на большом глиняном подносе, и я видела, как некоторые посетители забирают их на обратном пути — открывают и засыпают сухое травяное содержимое прямо в рот. Очевидно, здесь мята являлась средством от запаха спиртного. А у нас с Молькой получился неплохой мятный отвар. Полезно: успокаивает и работает как противомикробное. Хотя я предпочла бы кофе.

Молька щедро выделила мне одну сосиску. С поджаренным яйцом она зашла на ура. Тело приняло еду и задалось вопросом «А где глюкоза? Глюкоза-то где?» Но я проигнорировала вопли организма.

Дальше планировалось организовать одно важное мероприятие: загнать герну Птуссу, гарпии и скупщику, чашу для девичьих слёз короля Зигмара.

Я с сожалением посмотрела на мокнущую в раковине посуду. Руки чесались заняться уборкой. Но сначала деньги. Потом нужно будет составить финансовый план хотя бы на ближайшие недели.

При этом я упорно обращалась к памяти госпожи Брандт. Как же всё-таки делаются эти артефакты? С чего начать? Как научиться пользоваться магией, если, конечно, у меня остались хоть крохи дара. Ничего не всплывало. Только почему-то мелькала в памяти лесная тропка, залитая солнечным светом.

Я переоделась, взяла откопанную в кладовке корзинку и положила в неё Чашу, протёртую от пыли. На обратном пути я планировала зайти на рынок. На случай, если сделка сорвётся, у меня оставалось ещё полсеребрушки.

Солнце сегодня светило не так ярко, как вчера, по небу пробегали мелкие тучки. Похолодало.

Улица Девятихвостых лис, как и вчера, уже проснулась.

Фрава Шмидт, пыхтя от усердия, вытаскивала из пекарни тяжёлые деревянные лотки и с глухим стуком водружала их на наружный прилавок. Румяные булки-улитки с изюмом она разложила на деревянную доску, а крендели с маком — на льняные салфетки. Огромный каравай, присыпанный семечками, она выставила на отдельную подставку, наверное, чтобы вся улица прониклась ароматом свежего хлеба, настоящего, только что из печи.

Напротив, из посудной лавки выскочил сам хозяин — герн Кох, коренастый мужчина с красными щеками и наглыми, смеющимися глазами. Он схватил медную сковороду, подкинул её вверх, поймал, стукнул костяшками пальцев по дну, и сковорода запела, как маленький колокол.

— Слышите⁈ — заорал он на всю улицу, обращаясь к трём пышнотелым фравам у пекарни. — Это не посуда, это свадебный марш! Жаришь яйцо — оно само спрыгивает на тарелку! Готовишь блины — они сами в масле кувыркаются!

Покупательницы фыркали, но одна уже потянулась к кошельку.

К ним, ловко лавируя между телегами и покупателями, семенил низенький человечек в соломенной шляпе — зеленщик. Его корзина была до краёв набита зеленью, и он выкрикивал на ходу:

— Щавель-щавель, кислый, как моя свекровь! Сочная петрушка, пучок за медячок! Огурец-молодец! Ароматный укроп! Всё само просится в рот!

Я уставилась на его корзину жадными глазами. Там лежали упругие вилки молодой капусты, оранжевая морковь с землёй на кончиках, пучки щавеля с крупными, сочными листьями, а ещё какие-то фиолетовые стручки и пупырчатые корнеплоды, что-то местное, мне незнакомое.

Однако останавливаться и делать покупки было некогда, дела требовали нашего внимания. Я вспомнила, что велела герну Бренцу прийти к десяти, хотя в глубине души сильно сомневалась, что этот пропойца вообще явится.

Мы свернули с главной улицы, немного поплутали, и я на всякий случай шутливо уточнила, правильной ли, короткой ли дорогой ведёт меня Молька. Но мелкая была сама серьёзность. Она рассеянно мне кивнула и вдруг сказала, резко остановившись посреди дороги:

— Знаешь, тётушка, давай сначала сходим к оценщику. Пусть он скажет нам, сколько стоит чаша. Герн Птусс… как бы…

— Может обмануть?

— Может, — кивнул ребёнок. — Он тебя никогда не обманывал, потому что ты была хитрой. Но сейчас…

— Хм, — многозначительно протянула я. — Умное дитя, что ты предлагаешь?

— Ты иногда, прежде чем пойти к господину Птуссу, заходила к господину Фонге. Господин Фонге очень не любит господина Птусса и называет его старой, лживой, вшивой вороной.

— Н-да, и у него есть на это основания?

Молька пожала плечами. Она просто пересказывала чужие слова, но все эти взрослые игры казались ей непонятными и скучными. Я велела ей отвести меня к герну Фонге, который оказался оценщиком и брал за свои услуги по десять медяков за предмет, то есть четверть мелкой серебрушки.

— Ну-с, — констатировал оценщик, изучив артефакт. — Чаша короля Зигмара. При жизни он изготовил таких… штук триста.

Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.

— Триста штук? Так много? Зачем ему понадобились триста чаш для женских слёз?

— А вы не знаете, фрава Брандт? — герн Фонге заметно удивился. — Он ведь был вашим коллегой, как никак, артефактором. А слёзы невинных дев — главный ингредиент приворотных зелий. Уж больно любвеобильным был король Зигмар. И в виду этого девиц в столице тогда осталось немного, он их всех…хм… не при ребенке. Годы брали свое, девицы уже не так охотно шли на контакт. Вот он и научился лепить чаши и посылал людей по всему королевству для сбора слёз.

— И сколько такая чаша может стоить?

— Смотря кому вы хотите её продать. Я, как вы, наверное, помните, артефакты не скупаю, я их только оцениваю.

— Хочу продать её… — решилась признаться я, — герну Птуссу.

— А, — оценщик пожевал губами. — Старый нетопырь жив ещё? Просите не менее семи золотых. Хотя чаша и старая, сейчас таких никто уже не делает. А девичьи слёзы остаются важным ингредиентом для приворотных. На вашем месте я бы вообще её не продавал.

Я вздохнула, и герн Фонге понимающе кивнул, проговорив:

— Впрочем, это ваше дело. Приносите на оценку артефакты собственного изготовления, дам вам скидку.

— Обязательно, — пообещала я оценщику, — так и сделаю.

— Мало, — грустно подвела итог Молька, когда мы вышли из «Точных весов».

— А ты действительно думала, что он стоит как тысяча алмазов? — усмехнулась я. — Зато если дела пойдут в гору, мы сможем выкупить Чашу. Впрочем, я уже делю шкуру неубитого медведя. Посмотрим, что скажет герн Птусс.

— Три золотых, — сказал герн Птусс. — Таки считайте это подарком. Я вообще не уверен, что это не подделка.

— Молли! — позвала я, решив посоветоваться с моей помощницей.

Но девочка замерла перед витриной у окна. В ней стояли прекрасные куклы. В одеждах, примерно времён нашего, так сказать, Людовика номер четырнадцать. С забавными фарфоровыми личиками, слегка удивлёнными и очень тщательно расписанными: розовый румянец, карминовые губки, брови ниточкой и даже пушистые ресницы из кусочков какого-то меха или щетины. Ткани, что пошли на их одежки, даже издали выглядели дорогими, а наряды искусно выполненными.

Я поняла, что Молька очень занята, и решила, что поборюсь со старым нетопырём в одиночку. Герн Птусс и вправду был похож на старую полысевшую птицу, только не на ворону, а скорее на стервятника. Выдающийся во всех отношениях крючковатый нос нависал над скошенным к шее подбородком. Чёрные глаза-буравчики прятались глубоко в глазницах под клокастыми бровями. Ими скупщик изучающе сверлил меня, грозя просверлить насквозь.

— А вы как-то сегодня иначе выглядите, фрава Брандт, — внезапно сказал торговец. — Только вот не пойму, в чём разница. Что-то… в лице… или в фигуре… или вообще…

— И не пытайтесь, — парировала я. — Женская загадка. А почему бы нам не проверить чашу, если вы сомневаетесь?

— Что ж, — гарпий пожал плечами, — приведите мне девицу, и пусть она поплачет в вашу ёмкость.

— Почему это должна делать я? Вы ведь сомневаетесь в артефакте, не я. Впрочем, моё дело предложить. Найду другого покупателя.

— Ха! — вызывающе буркнул герн Птусс, но в глазах промелькнуло что-то… опасение?

— Давайте её сюда, — велела я. — Есть у меня один человечек в Белом городе… Сейчас такую посуду ценят. Никто подобное уже не делает, а спрос на приворотные зелья…

— Пять золотых, и я беру её без проверки, — не выдержал гарпий.

— Восемь, и можете проверять.

— И проверю! Фоня!

На крик из двери в подсобные помещения явилась пышненькая, приземистая кучерявая особа. Шмыгнув не менее выдающимся, чем у герна Птусса, носом, она вопросительно произнесла:

— Папенька?

— Это моя дочь Фоня, — мог бы и не представлять. Плоть от плоти видна была, как говорится, не по паспорту, а по лицу. — Она сейчас заплачет, и мы-таки проверим вашу чашу, — торжественно сообщил мне гарпий.

— А об чём плакать, папенька? — деловито спросила Фоня.

— Откуда мне знать? Это всё ваши девичьи дела. Поплачь об счёте за твою будущую свадьбу, который мне уже принёс господин Зоннер, наш организатор и тамада. Я бы сам заплакал, но у меня уже не осталось слез.

Фоня послушно разрыдалась. Потоки слез потекли у неё по щекам, и герн Птусс собрал ее в крошечную склянку. Я ошеломлённо глядела на девицу, поражаясь, как ей удаётся так легко переходить от рыданий к улыбке и наоборот.

— Вот, глядите, — герн Птусс стоял над чашей, в которую на наших глазах вылил слёзы. — Ничего же не происходит. Подделка.

— А что должно происходить? — осторожно поинтересовалась подошедшая к прилавку Молька.

— Волшебные процессы. Перламутр и радуга, — пояснил гарпий, сам, кажется, весьма расстроенный.

— А вы уверены, что дело в чаше? — робко спросила я, глядя на Фоню.

— На что вы намекаете? — скупщик тоже перевёл взгляд на дочь и с подозрением проговорил: — Фоня?

Девица снова зарыдала, но уже натурально. На макушке у герна Птусса, словно перья, поднялись чёрные с серебром пучки волос.

— Фоня! — завопил он. — Как ты могла? Нельзя было потерпеть до свадьбы?

Но девушка продолжала плакать.

— Теперь даже если я захочу, отказаться будет нельзя! Иначе позор!

Фоня зарыдала ещё горше.

— Ладно-ладно, — вздохнул гарпий. — Дороги назад нет в любом случае, счёт за свадьбу я уже оплатил. Иди и подумай о своем поведении. Впрочем, в этом уже тоже нет смысла. Надеюсь, я хотя бы скоро стану дедом.

Фоня ушла, продолжая всхлипывать, но уже тише.

— А что случилось с Фоней? — Молька поманила меня к себе и пошептала мне на ухо.

— У неё получились неправильные слёзы, — пояснила я. — Так бывает.

— А если попробую я? — прокашлявшись, робко предложил ребёнок.

— Ты, дитя? А ведь это сработает. Право, фрава Брандт, отвесьте вашей племяннице подзатыльник, — прищурился гарпий, перегнувшись через прилавок. — Пусть поплачет для вашего кармана.

— С ума сошли? — возмутилась я. — Никого я бить не буду. Отдавайте мне Чашу, и мы пойдём.

— Нет-нет, — дёрнула меня за рукав Молька. — Я и так заплачу. Просто мне нужно вспомнить что-нибудь грустное.

— Ну… — неохотно разрешила я. — Только не слишком уж расстраивайся. И вообще, лучше не… Ох!

По щекам Мольки потекли слёзы, крупные и прозрачные. Я не сразу заметила, что герн Птусс протягивает мне чистый флакон — так меня одновременно заворожили и расстроили эмоции ребёнка.

— Всё, всё, хватит, — быстро сказала я Мольке. — Чем бы это ни было, забудь.

Опомнившись, я собрала слёзы девочки. Герн Птусс вылил их в чашу. Над опалесцирующей жидкостью немедленно поднялось радужное облачко. Слёзы Мольки действительно отливали перламутром, густо переливаясь по Чаше. Несколько слезинок каким-то образом заполнили почти треть Чаши. Герн Птусс с горящими глазами бережно поднял артефакт и убрал его в ящичек позади прилавка, заперев шкафчик на ключ.

Он отсчитал золото и подвинул кучку ко мне:

— Как и договаривались, семь золотых.

Я не пошевелилась, пристально глядя торговцу в глаза.

— Восемь, и ребёнок забирает себе игрушку. Молька, пойди выбери куколку на свой вкус.

Молька, не веря своему счастью, подпрыгнула на месте и бросилась к витрине. Слезы моментально высохли. Выбирать она не стала, видимо, уже присмотрела себе любимицу.

— Вот! — она ткнула в куклу-пиратку, вылитого Джека Воробья, только в женской ипостаси. — Хочу вот эту!

— Это самая дорогая! — взвыл гарпий. — Одна амуниция стоит золотой, не меньше! Сабля! Подзорная труба! Компа́с!

— Но девичьи слёзы вы оставили себе, — напомнила я ему, блефуя. — Сколько же нынче стоит пузырёк слёз невинной девы?

Герн Птусс заткнулся и полез за деньгами и ключом от витрины. Вынимать куклу он не стал, махнул рукой и вернулся к прилавку, видимо, старый нетопырь еще надеялся, что Мольке понравится что-нибудь подешевле.

— Мне нужно описать Чашу, — пробурчал гарпий, — а вам подписать бланк оценки.

— Хорошо, — согласилась я, — немного осмотрюсь.

— Но имейте в виду, в довесок я больше вам ничего не отдам, — предупредил торговец. — Только за деньги.

— Как скажете, — согласилась я.

Меня так и подмывало спросить, о чем плакала Молли, но та была занята тем, что неверяще таращилась на свою новую игрушку, не решаясь вынуть ее из открытой витрины. Пришлось подойти и вытащить куклу, вложив ее в руки девочки.

— Вот, — пробормотала я, чувствуя себя Жаном Вальжаном[1]. — Играй, дитя.