Глава 10

Рынок пел и плясал — точь-в-точь как в присказке про свадьбу. Посреди рыночной площади выступали лицедеи. Актеры в масках изображали привычки знати, во всю над ней издеваясь. Их никто не трогал, и я решила, что в Сером городе знать не любят дажи стражи. Кстати, парочка таковых с удовольствием наблюдали за шоу в сторонке.

Богатой госпоже служанка подавала вареное яйцо на подносе и никак не могла ей угодить: яйцо было то слишком твердым, то слишком жидким. В конце концов, служанка разбила его о нос госпожи, сделанный из папье-маше. Публика пришла в восторг и принялась кидать на сцену медные монеты.

На мой взгляд, получилось довольно смешно. Правда, у меня возникло подозрение, что роль служанки исполнял парень, молодой и гибкий.

А вот госпожу точно играла девушка. Или она так хорошо знала ужимки знати, или сама получила воспитание, потому как в конце пьесы сняла маску с хорошенького юного личика и принялась мастерски играть на старом разбитом клавесине, невесть как попавшем в реквизит труппы. Актеры вышли на сцену и затанцевали, тоже неплохо, на мой привередливый взгляд.

Из-за Мольки пришлось задержаться у подмостков. Мелкая не могла оторваться от представления. Глаза ее жадно следили за актерами.

— Я тоже так смогу, — прошептала она, когда живая пьеса сменилась кукольной.

На сцене заплясали Пьеро и Арлекин. Злобный носатый горбун принялся гонять их палками, но куклы укорачивались и дразнили разодетого в пышные наряды ворчуна. К моему удивлению, куклами Молька не заинтересовалась. Наверное, такие представления исполнялись на рыночной площади чаше, чем пьесы. Мелкую не удивляло, что марионетки пляшут на сцене без кукловодов и даже без малейших признаков нитей.

— Магия, — равнодушно махнула рукой Молька, утягивая меня в продовольственные ряды.

Мне объяснили, что кукол изготавливает Гильдия фантошей — та же, что выпускает «живых» манекенов и поющие статуи для садов и украшения домов.

— Они страшные, — поежилась Молька.

— Фантоши?

— Да. Я их не люблю. Я люблю настоящих куколок, обычных. Магические куклы жуткие. Фантоши похожи на настоящих людей. А еще говорят, существуют маги, у которых есть двойники — такие же, как они, одно лицо, но куклы. Маги выпускают этих кукол, чтобы те для них шпионили. Магических фантошей нельзя убить, они же неживые.

— Жуть, — согласилась я.

— Одной девочке в нашей школе папа подарил дорогую магическую куклу. Она была такая хорошенькая: в кружевном платье, с настоящими волосами, почти с меня ростом. Только характер у нее оказался — ужас! Кукла никого не слушалась, дразнилась, отбирала у Лиззи сладости и прятала их в своем платье.

— Зачем? — удивилась я. — Ведь она не могла их есть.

— Из вредности, — объяснила Молька. — Лиззи плакала, но кукла только смеялась. В конце концов, она так всем надоела, что папа Лиззи отнес ее магам и те отключили магию оживления. Теперь кукла просто лежит в колясочке. Играть с ней можно — переодевать, водить за руку, укладывать спать, — только она больше не вредничает, — вздохнула Молька, а потом добавила уже немного злорадно, покачав коробку с куклой в руках: — Моя куколка Мари — самая настоящая. Днем она будет нападать на другие пиратские корабли, грабить их и отдавать деньги бедным людям. А ночью она будет меняться: становиться красивой фравой, ходить на балы, и кавалеры будут в нее влюбляться. И все, кто влюбится, станут рассказывать ей о своих планах: всякое о том, куда они повезут золото, красивые наряды, специи. А она их будет грабить на их кораблях.

Последнюю фразу Молька проговорила… зловеще. И где она такого наслушалась?

Интересное рассуждение. Дети в нашем мире мечтают о личных роботах, а здесь этим явно наелись. Магический интеллект, искусственный интеллект — суть одна: человека ничто не повторит.

— Очень кровожадно, но предприимчиво, — одобрила я идею. — Тогда нужно сшить для Мари бальное платье.

— Точно! — подпрыгнула от радости Молька.

Я забыла о куклах и фантошах, когда оказалась у прилавков с едой. Чего здесь только не было! Но Молька потянула меня в сторону, не дав как следует разглядеть товары.

— Сначала нужно разменять деньги, — деловито предупредила она. — Целый золотой у нас не примут, сдачи не найдут. Вон там стоит тетушка Кёних. Разменяй у нее монету.

Я вспомнила эту пожилую фраву. Мы встречали ее по пути в трактир. И меня уже не удивило, что каждое свое движение разменщица сопровождала ворчанием.

— Еще один золотой. Как будто я напасусь на всех меди.

— Разменяйте серебром, — предложила я.

— Как будто я напасусь на всех серебра. И все только и норовят стащить чего-нибудь из корзинки тетушки Кёних. Как бы не защищала меня моя гильдия, давно бы ограбили и убили в подворотне.

Я внимательно прислушивалась. Разменяв золотой, обратилась за разъяснениями к мелкой.

— Гильдия — это как эгрегор? — спросила я.

Для Мольки вопрос оказался очень сложным. Она задумалась, не забывая крепко держать свою куклу-пиратку, но ответила неуверенно:

— Наверное, да. Только в гильдию принять могут кого угодно. Главное — хорошо трудиться и никого не обманывать. Тогда она будет защищать всех своих работников… и магией тоже. Матушка Кёних, к примеру, может свободно ходить где угодно с мешочком денег.

— И никто не может ее ограбить? Вот это да!

— Никто. Если не хочет получить проклятие.

— А может какой-нибудь сильный маг преодолеть защиту?

— Может, — подумав, признал ребенок. — Но зачем магам воровать у разменщицы? — Молька пожала плечами. — Маги и так богатые.

— А я состою в Гильдии артефакторов?

— Состояла, — Молька шмыгнула носом. — Сначала. А потом перестала платить… эти…

— Взносы?

— Ага.

— Выгнали, значит, — кивнула я.

Вместо ответа мелкая в очередной раз горестно вздохнула.

Что и следовало ожидать. Вельта и на еду ребенку жадничала, что уж говорить о разных там магических профсоюзах. Но это мысль, кстати. Если гильдия — это прежде всего защита и покровительство, деньги на такое жалеть не нужно.

Рынок гудел, переливался красками и запахами, и у меня разбежались глаза. Слева возвышались горы румяных яблок — желтых, зеленых, красных, с бочками, подкрашенными солнцем. Дальше тянулись ряды с пережившими зиму оранжевыми тыквами, брюквой, репой и связками лука, сплетенными в косы. Пахло свежей зеленью, медом и пряностями, отчего в желудке заурчало.

На грубых деревянных ящиках, присыпанных соломой, лежала яркая морковь. Свекла — темно-бордовая, в земляных разводах — тоже привлекла мой взгляд. А рядом с ними были разложены продолговатые клубни с розовато-коричневой шкуркой.

Батат. Сладковат, но я и не собиралась превращать диету во что-то невыполнимое и невкусное. «Съел углевод, и ты проклят навеки», — это не для меня. В батате много клетчатки и витаминов, он не вызывает скачков сахара. К тому же на рынке я ни разу не увидела нормального картофеля, только сморщенный и с явными признаками переморозки.

Я положила в корзинку вилок капусты, морковь, четверть среднего размера тыквы, мешочек красной фасоли примерно на килограмм (по-здешнему — два пфунда) и пять крупных корнеплодов батата. Еще прикупила молодой зелени, петрушки и укропа, а также местной пряной травы, по вкусу одновременно похожей на черемшу и спаржу.

Далее в корзинку отправилась бутылка молока (ребенку нужен кальций), небольшая бутылочка сливок (эх, раздобыть бы кофе, но вряд ли его пьют в Сером городе), четверть пфунда (чуть больше ста граммов) развесного чая, полпфунда сахару для Мольки, кусочек живых дрожжей и несколько крошечных бумажных пакетиков со специями: черным перцем горошком, сушеными красными перчиками и кориандром. Спросив цену корицы, к остальным пряностям не решилась даже прицениваться.

Дело оставалось за малым — найти приличный кусок мяса. Молька повела меня на другую сторону рынка. Мясом торговали под огромным навесом. Мелкая объяснила, что в навес встроены артефакты холода. Выяснилось, что когда-то я сама, вернее Вельта Брандт, поставляла на рынок свои охлаждающие артефакты.

Мне стало интересно: сколько таких артефактов потребуется для работы мясных рядов в жару? Наверное, очень много. Мясо было дорогим, даже в пересчете на цены моего мира. Однако если холод в рядах обеспечивался самими торговцами, то такая накрутка была понятна.

И пахло под навесом правильно: парным мясом, не тухлятиной или уксусом, которым нерадивые хозяева пытаются не только сохранить продукт, но и выдать его за свежак.

Я купила длинный кусок свиных ребрышек. Свинина — это не только ценная щетина. Косточки с кромкой мяса пойдут на суп, прослойка сала по низу — на зажарку. Если холодильный артефакт не выдержит, часть мяса я засолю. Даже шкурка пойдет в дело, тем более что здесь она продавалась хорошо вычищенной, просмоленной.

Кстати, о соли. В одном из рядов я купила обычную белую соль и мешочек розовой озерной, добываемой в соленых водоемах неподалеку от города. Там же приобрела пучок травы от «полнокровия» и мешочек семян от мигрени.

Мы уже собрались переходить из продовольственных рядов в хозяйственные, когда я заметила кое-что, что меня не порадовало.

У грязной кирпичной стены, прислонившись к ней спиной, напротив ряда с вениками, метлами и ведрами сидела попрошайка,. На ней была темная балахонистая одежда: драное платье и поеденная молью шаль.

На руках она держала ребенка. Девочку, судя по такому же драному платьицу. Лет двух, не больше.

— Подайте на пропитание малютке! — визгливо выкрикивала женщина. — Деточка третий день не ела! Кто добрый человек, тот пожалеет сироту! Прошу-то всего пару медяков.

Голова ребенка была завёрнута в грубую мешковину. Грязные лохмотья висели на худеньком тельце. Ножки, торчащие из тряпья, были голыми и очень белыми — что сильно контрастировало с цветом кожи «матери», смугловатым.

Разумеется, я понимала, какая сцена передо мной разворачивается. Ребенка чем-то накачали, чтобы он спокойно себя вел. В прошлом не раз видела таких вот «страдалиц» с больными детьми на вокзалах. Знаю, что отобранные у них малыши сдавались в аренду, а после того, как их отбирали, им приходилось проходить долгую реабилитацию.

Прохожие шли мимо. Женщина продолжала выкрикивать, то жалостливо, то со злобой.

А потом она оглянулась по сторонам. Убедившись, что никто не смотрит, резко, с силой шлепнула ребенка по тощему заду.

Малышка устало заплакала.

— Подайте малютке, кто сколько может! — снова затянула женщина. — Болезная она у меня, ох, болезная… глядите, как плачет жалостливо.

Попрошайке снова стали подавать. Меня передернуло. Но с места я не сдвинулась. Встретила цепкий взгляд мошенницы — и не отвела свой.

Женщина осеклась на полуслове и начала приподниматься.

— Молька, — тихо сказала я. — Встань тут у прилавка. Стой тут. Никуда не отходи. Следи за корзинкой.

— Хорошо, — испуганно пискнула мелкая.

— Присмотрите за девочкой, — обратилась я к добродушной на вид тетушке, торгующей мылом и какими-то порошками. Та кивнула.

Я оставила рядом с ней наши покупки. Молька что-то пробормотала, но я уже не слушала.

Все оказалось тяжелее, чем я думала. Тело Вельты не было приспособлено для долгих пробежек. И для недолгих — тоже. Сердце колотилось, бока ныли, но я бежала, не сводя глаз с серой юбки, мелькавшей между грязными стенами.

Женщина рванула в переулок, прижимая ребенка к груди. Белые ножки девочки беспомощно болтались в воздухе.Она бежала быстро, но с ребенком на руках далеко не уйдешь. Удивительно, но я настигла ее в переулке, когда драная мадам сбилась с дыхания и начала сбавлять шаг.

— Стой! — крикнула я. — Отдай ребенка. Если отдашь сама, я не стану говорить стражам, просто отнесу им девочку. Это ведь не твой ребенок, ты его у кого-то берешь за плату. Это нарушение закона.

Попрошайка остановилась и развернулась, впившись в меня злобным взглядом. Дышала она тяжело, с присвистом. Еще один пример того, что нетренированное тело предаст в самый ответственный момент.

Затем женщина опустила девочку на землю. Та послушно легла прямо на грязную мостовую, поджала ноги и привычно замерла. А попрошайка оскалилась, продемонстрировав два ряда гнилых зубов, и быстрым движением вытащила из-за пазухи нож.

— Не подходи, — прошипела она, целясь мне в живот. — Я тебя порежу. И ее порежу. Иди своей дорогой, жирная корова. Не твое дело, чей это ребенок. Не знаешь, с кем связалась. Я на таких людей работаю, что лучше тебе не знать.

Ну вот, сподобилась. Обозвали жирной коровой. Точь-в-точь, как я — Ангелину.

Я не шелохнулась, только покрепче уперлась в землю ногами-тумбами. Попрошайка разразилась длинной бранной тирадой, угрожая расправой от имени своих покровителей.

«Во что ты влезла, Валентина? — подумала я. — Годы идут, а ты не меняешься. Все ищешь справедливости. И куда тебе, щуплой старушке, противостоять организованной преступности в магическом мире?»

Так стоп. Я вовсе не старушка и совсем не щуплая. Главное — просчитать страте…

Времени на планирование мне никто не дал. Драная мадам рванулась вперед, целясь ножом мне в бок. Но тело Вельты среагировало само. Рука перехватила запястье попрошайки, и я выкрутила нож из ее пальцев. Злобная фрава взвизгнула — вероятно, больше от неожиданности, чем от боли. Хотя и от боли тоже. Как-то сил я немного не рассчитала. Да и не собиралась рассчитывать.

Лезвие выпавшего ножа звякнуло о булыжники.

Второй рукой я ухватила женщину за воротник и встряхнула так, что остатки зубов у той явственно клацнули. Попрошайка заорала, впилась когтями в руку, но я почти не чувствовала боли.

Просто отвесила ей подзатыльник.

Женщина затихла. Голова мотнулась, и она повисла в моих руках, как тряпичная кукла.

«Переборщила», — мелькнуло в голове.

Но нет. Мадам дышала. Просто отключилась. Ну… что поделать. У моего нынешнего образа руки оказались очень тяжелыми. Я осторожно опустила бессознательное тело на землю. Полежи пока. Дай подумать, что делать дальше.

Девочка лежала на мостовой и смотрела на меня. Молча. Черты лица у нее оказались… странными. Было в них что-то… как у Мольки: явно нечеловеческое, но невероятно гармоничное.

А потом с ее головы сполз грязный платок.Под ним оказались белокурые кудрявые волосики — тонкие, почти прозрачные на солнце. И острые, вытянутые ушки. Совсем как у эльфов из тех романов, что я читала в другой жизни.

— Все хорошо, — сказала я осипшим голосом. — Все хорошо, маленькая. Не бойся.

Теперь уж точно стало понятно, что матерью этого чуда смуглая вертлявая баба вряд ли была.

И только сейчас я осознала, что натворила.

Применила грубую силу к некой мадам, находящейся под покровительством преступных сил. Мало того что на меня могут подать в суд — или как тут принято, обратиться к стражам с обвинениями в применении побоев и незаконном преследовании, — так еще и придется доказывать, что ребенок использовался как средство для незаконного обогащения.

Доказательств у меня нет. Эта грязная баба просто заявит, что присела отдохнуть у стеночки, а на нее внезапно напали. А ребенка она сама вела, стражам: подобрала на улице потерявшуюся деточку и решила доставить куда следует.

— Ложки-матрёшки! — охнула я. — Что нам теперь делать?

Длинноухий ребенок засунул в рот большой палец и принялся сосредоточенно его сосать. Подсказчик из него был так себе.

«Ничего, — постаралась приободриться я. — Не в первый раз в такую ситуацию попадаю». В своей прошлой жизни мне не раз приходилось отбивать детей от их лишенных родительских прав мам и пап — те пытались выкрасть отпрысков из пионерского лагеря.

Я наклонилась и подняла ребенка на руки. Малышка почти ничего не весила — кожа да кости. Вероятно, ей было намного больше, чем два года. Девочка доверчиво ко мне прижалась.

— Все будет хорошо, — заверила я ее, хотя сама в этом сильно сомневалась.

Впрочем, костьми лягу, но заставлю опеку — какой бы она тут ни была — отобрать ребенка у псевдоматери.

Возможно, я повела глазами вправо и влево. Или подключение было плановым, но интерфейс эгрегора вдруг ожил, сообщив, что очередное сопряжение не состоялось. Тем не менее загорелась надпись:

До разрыва души и тела осталось: 10 дней 9 часов 11 минут.

Спасибо, что напомнили.

Однако строка ниже гласила:

Задача: устранение конфликта души и тела.

Прогресс: +16% — общественно полезный поступок; +7% — установление социальных связей (аванс)

До устранения конфликта: 50%.

Ура! Не зря собой рисковала. А за что подкинули бонус по социалке? Я ведь после гарпия ни с кем особо не общалась. Стоп, вперед выдали, что ли? Судя по слову «аванс», да.

— Капрал Маттиас Кляйн, — внезапно за спиной раздался усталый мужской голос, — начальник дневного караула. Что здесь происходит, уважаемая фрава?