Глава 10

Меня раздражает, что я слишком мягок с Алисой. Пусть лучше боится меня до чертиков и даже не пытается сбежать. Надо менять ситуацию и показать ей, что я могу вести себя жестко и грубо. Для нее это не привычно, она видела меня только милым пареньком, сдувающим с нее пылинки, пусть теперь посмотрит каким я могу быть, когда в сердце сидит гнилая щепка. Я знаю она там, не дает выдохнуть, шевелиться без боли, не дает смириться, что любовь заканчивается и люди уходят. Меня раздражает, что я не помню, как выглядит мама и где она. Я не чувствую себя мамонтенком, который потерялся, очень тоскую по бабушке, а вот с матерью совсем пробел. Светлана. Аэрофлот. На этом всё. Надо спросить у Алисы, наверняка я ей рассказывал. По крайней мере, про ее семью я помню вообще все, даже то, что ее первого кота звали Персик, у него был сломан передний зуб и он смахивал на старого пирата.

На завтрак у Алисы будет манная каша с вареньем и испуг. Ставлю тарелку на ступени и сообщаю, чтобы ела плотнее, сегодня ей понадобятся силы, чтобы исполнять обязанности моей спутницы жизни. Уверен, она нарисовала себе картинки куда страшнее, чем я для нее придумал, но я так и хотел. Специально тяну резину подольше и заваливаюсь спать еще на несколько часов. Слышу как из дома напротив доносятся матюки, Мирон сокрушается на всю улицу, что кто-то спустил колеса на его старой девятке и слил весь бензин. Кто бы это мог быть? Даже не знаю. Когда я положил ему на порог мертвую птицу он не орал. Но я разбирал чердак и не знал куда еще ее можно деть.

Я спускаюсь к ней в хорошем настроении, уверенным в себе и своем господствующем положении, но как только натыкаюсь на ее хрупкую фигуру, сидящую на матрасе и кутающуюся в мою куртку и перепуганные, грустные глаза, немного теряю свой настрой. Уговариваю себя держаться и не демонстрировать Алисе свою слабость и сомнения, спокойно опускаюсь рядом с ней, примерно в полу метре и откидываюсь спиной на кирпичную, прохладную стену.

— Как дела, Алиска? — говорю бодро, а самого потряхивает.

— Плохо, — отвечает тоскливо.

— Тебе просто скучно. Я вот тоже немного заскучал. Есть идеи, как можно меня развлечь? — смотрю на нее коварно.

Она медленно мотает головой и глядит на меня очень сосредоточенно.

— Для начала, можешь мне что-нибудь рассказать, ты же любишь болтать.

— Что? — произносит шепотом.

— Не знаю. Расскажи, понравилось ли тебе с Мироном? Когда у вас все началось и чем закончилось? Стоило ли оно того? Пожалела ли ты? — я стараюсь придать голосу невозмутимую окраску, но меня сильно штырит от одной мысли об этом.

— Я пожалела, — говорит сухо и безэмоционально.

— Ты не ответила на другие вопросы, — цежу настойчиво.

— Потому, что я не знаю, что на них ответить. Я не помню, было ли у нас что-то или нет. До той ночи ничего не было, после тоже. Ты же знаешь, ты это чувствуешь.

— Ты ни разу не пришла ко мне в больницу. Почему? — спрашиваю стальным тоном.

— Почему? Почему? — она смотрит на меня как на идиота и говорит хрипло, — Прости, Камешек, я была слишком сильно занята другими делами!

Мне не нравится ее последняя, слишком язвительная фраза, она опять одним ударом выбивает почву из под моих ног.

— Ты любила меня? — произношу тихо и серьезно.

— Очень сильно любила…

— Как же ты могла так со мной поступить? — говорю еле слышно, едва шевеля губами.

— Просто так вышло… Есть вещи, которые ты не планируешь, никогда не думаешь, что они произойдут именно с тобой, а они просто берут и случаются. Я сто раз сидела с мальчишками и ничего не случалось, а на сто первый случилось… Я доверяла им. Зато больше никому и никогда не буду доверять.

По щекам Алисы катятся молчаливые слезы,она смотрит в одну точку перед собой, словно застывшая статуя.

— Я хочу мятные конфеты, — говорит нервно, — Ты можешь купить мне мятных конфет, когда в следующий раз пойдешь в магазин?

— Не знаю, — бурчу себе под нос.

— И мою шкатулку. Принеси ее, Егор. Можешь не спускать в подвал, оставь у себя, а лучше куда-нибудь спрячь… А еще я очень волнуюсь за маму, я знаю, что она не поверила, я ее единственный ребенок и кроме меня, у нее больше никого нет. Ты можешь зайти к ней? Просто узнать, как у нее дела?

— Я по-твоему идиот? — я недовольно цокаю.

— Она никогда не подумает, что ты мог причинить мне вред. Только не ты. Я знаю, тебя обвинять она не станет. Егор, она там совсем одна, сходит с ума, плачет… — Алиса всхлипывает, — Для родителя нет ничего страшнее, чем потерять своего ребенка. Резко, внезапно, в один день, который должен был быть самым обычным… я даже не помню, что я сказала ей, перед тем как выйти из дома и не помню, сказала ли она мне что-то в ответ… Я прошу тебя, хотя бы посмотри через окно, как она…

— Я не буду тебе обещать, — говорю бегло.

— Я очень хочу домой… Полежать на своей кровати, поговорить с мамой, посидеть за письменным столом, даже согласна начистить целое ведро картошки. Сколько ты будешь меня так держать? — она поворачивает ко мне свое заплаканное лицо.

— Долго. Всегда, — отвечаю холодно.

— Ты не в себе, Егор. Ты должен простить меня за ту ночь. Я не могу смотреть на то, как ты сходишь с ума. Это ведь даже не ты, ты бы никогда не держал меня в подвале… Зачем я тебе нужна? Открой этот чертов люк и дай мне уйти! Приди в себя, уезжай, начти жить заново и не зацикливайся на прошлом.

— В отличии от тебя, я держу свое слово!

— Это глупость, после того, что произошло, мы не сможем быть вместе.

— Сможем, Алиса! — шиплю сквозь зубы.

— Ты сумасшедший, Егор! — у нее вырывается новый всхлип и она опять от меня отворачивается, прячет лицо в ладонях, — Посмотри по сторонам, где мы? Разве о таком будущем ты мечтал? Отпусти меня, найди хорошего врача, он поможет тебе поправиться…

— Я не хочу поправляться.

— А я не хочу сидеть в подвале…

— У тебя нет выбора, здесь ты вообще ничего не решаешь. Либо ты живешь по моим правилам, либо так и остаешься под землей, — произношу решительно.

— Что ты от меня хочешь? — шепчет устало.

— Чтобы все было так, как раньше.

— Как? Мы не можем сходить к океану, не можем прятаться в кустах, ходить друг к другу в гости. Все сломалось, Егор… Все закончилось год назад…

— Спой мне песню, — говорю с ехидным смешком, чтобы скрыть, что мне очень больно, — Свою любимую, как раньше, а я обещаю принести тебе твои мятные конфеты.

— Я не помню слов, — Алиса отвечает сипло.

— Я уверен, что ты прекрасно их помнишь, даже я помню.

Она шмыгает носом, вытирает тыльной стороной ладони слезы, собирает руки в замок и обхватывает ими колени, снова смотрит перед собой, в рыжую кирпичную стену, тускло освещаемую одинокой лампочкой и начинает проговаривать текст песни, коротко, отрывисто, срывающимся тихим голосом, теряя почти всю мелодию.

Я сто раз слышал, как она ее поет, но именно в этот раз мне хочется сорваться, ее голос такой тихий, еле ощутимый, но он занимает все пространство и мою голову, рвет душу на части. Я так сильно люблю ее и не хочу причинять ей боль, но я могу удержать ее рядом только так. Алиса права, все закончилось год назад и если я сейчас ее просто отпущу, я больше никогда ее не увижу, не услышу эту песню, не смогу коснуться волнистых, темных волос, а у меня, кроме нее больше никого нет.

— Алис, где моя мама? — я прерываю ее безжизненную мелодию.

— Ты не помнишь? — она опять ко мне поворачивается, теперь глядит на меня сочувствующе.

— Нет, — я мотаю головой.

— Твоя мама погибла в две тысячи пятнадцатом году, в авиакатастрофе, она была стюардессой, в рейсе над Синаем…

Надо же, вообще никак не отзывается, как будто эта информация не имеет ко мне никакого отношения.

— Я переживал по этому поводу? — смотрю на нее подозрительно.

— Не знаю, ты говорил, что ты и до этого редко ее видел, ты считал мамой бабушку…

— Ясно… — говорю под нос.

— Ты была на ее похоронах?

— Была…

Бошка опять начинает разрываться, чувствую, что потихоньку плыву, а я не могу отключиться прямо при Алисе, она сразу же сбежит, поэтому собираю все силы и поднимаюсь с матраса, стараюсь придать походке былую уверенность, хотя в глазах уже начинает темнеть.

— Если я не буду больше кричать, — говорит мне в спину Алиса, — Ты поднимешь меня наверх еще раз?

— Нет, — отвечаю негромко и цепляюсь пальцами за лестницу.

— Ты можешь связать мне руки и заклеить рот. Я очень хочу подняться.

— Нет, Алиса, — я медленно ползу вверх по ступенькам.

— Пока ты в таком состоянии, я не побегу, — ее голос все дальше от меня удаляется, — Ты хотел, чтобы все было как раньше, нужно с чего-то начинать. Можно начать с доверия. Если кто-то узнает, что я в твоем подвале, тебя упекут в психушку. Я безумно хочу отсюда вырваться, но я переживаю о том, что тогда будет с тобой.

Я останавливаюсь у самого выхода, замираю у люка и внимательно вслушиваюсь в ее слова.

— Я тебя не оставлю. Я обещала, что буду рядом с тобой и в горе и в радости, я хочу сдержать обещание. Я помогу тебе прийти в себя, вспомнить все, что ты забыл, а потом, когда ты поймешь, что ты творишь, ты меня отпустишь…

— Это плохая идея.

— Это хорошая идея. Просто ты забыл, что ты хороший парень, который любит AC/DC, кататься на велике и смотреть Властелин колец в гоблинском переводе, а не маньяк и похититель. А еще ты забыл, что я обычная девчонка, которая любит плеск волн, ветер и утреннюю росу на кусте шиповника, и больше всего на свете хочет прожить длинную, счастливую жизнь, а не сидеть в темном подвале.

— Я ничего из этого не забыл, — говорю почти не слышно, нервно поджимаю губы и тяну вверх крышку люка.